Черчилль и его окружение остановились на государственной даче № 7, которая, предположительно, прослушивалась советскими спецслужбами. Все важные разговоры велись на улице либо возле включенного крана. На первый взгляд встреча лидеров прошла хорошо. Но на следующий день Сталин был в ярости: он заявил, что, отказавшись открыть второй фронт в Европе, Черчилль и британцы проявили трусость. По словам полковника Яна Джейкоба, который присутствовал на той очередной встрече, далее последовал обмен очень неприятными фразами, Черчилль угодил в эпицентр дипломатического кошмара. Можно только себе представить, какое напряжение ощущали тогда переводчики.
Сталин заявил: «…мы идем на большие жертвы. На фронте мы теряем ежедневно десять тысяч человек… Русские не жалуются на жертвы, которые они приносят, но их масштаб должен быть признан».
Черчилль ответил, что завидует силе воли советских людей и «надеется, очень скоро мы покажем своими делами, что демократии не вялы и не трусливы и они тоже готовы проливать свою кровь». Кроме того он заметил, что «наличие океанов и необходимость ходить по ним на кораблях — это факторы, в которых вряд ли можно нас [Британию] укорить».
Дальше — больше. Черчилль упрекнул Сталина за то, что «в его позиции не звучит товарищеских нот», и отметил, насколько хорошо он знает, через что проходят советские граждане: «мы сами воевали в одиночку целый год… Он проделал долгий путь в надежде получить руку товарищества, ему будут верить, как другу… и ему горько, поскольку русские не верят, что британцы делают ради общего дела все возможное».
Сталин на это ответил, что «дело не в недоверии, а лишь в расхождении во взглядах». По его мнению, «если бы вы попытались сражаться так, как русские, то обнаружили бы, что получается не так уж плохо. Красная армия, да, на самом деле, и Королевские ВВС, уже показали, что немцев можно победить. Британская пехота могла бы сделать то же самое, если бы действовала одновременно».
Обвинение в трусости было поистине возмутительным, и Черчилль сказал, что извиняет «это замечание только ввиду храбрости советских войск». Позже он охарактеризовал ту встречу как крайне неприятную, написав, что Сталин «наговорил очень много обидных слов: я недвусмысленно отверг все его утверждения, но без колкостей. Полагаю, он не привык к тому, чтобы ему постоянно противоречили, но он совсем не рассердился и даже оживился… Глаза его оставались полуприкрытыми; выдавая через паузы очередные порции оскорблений, он упорно избегал встречаться со мной взглядом…».
Кроме таких встреч на высшем уровне, Черчиллю еще приходилось участвовать в смотрах войск Красной армии и посещать банкеты. Он обычно любил поесть, но на этот раз вид огромного количества водки и жареных поросят оставлял его равнодушным. Представители принимающей стороны были явно обескуражены тем, что премьер-министр явился на банкет в Кремль в «костюме сирены», хотя все остальные присутствующие (кроме Сталина) были в официальных деловых костюмах.
Возможно, это нарушение протокола со стороны Черчилля было таким же просчитанным, как и гнев Сталина накануне. Сталин спросил, не может ли британский премьер задержаться в Москве дольше. Черчилль ответил, что средствами дипломатии он уже сделал максимум, на который был способен. Далее последовал интересный момент: когда Черчилль направился к двери, Сталин обогнал его, чтобы задержать. Ему удалось убедить Черчилля. Тот остался еще на сутки.
Заканчивалось то секретное совещание уже в личных апартаментах Сталина в Кремле, где его дочь приготовила еще свинины и опять подала водки. Сталин, как и Черчилль, был полуночником. Эта более приватная встреча, свидетелем которой стал дипломат сэр Арчибальд Кларк Керр, по его признанию, поражала внешней приветливостью сторон:
