«Премьер-министр обожал голливудские фильмы… в Чекерсе наверху был просторный кинозал, и дежурных офицеров охранной роты из нашей батареи иногда приглашали на еженедельные кинопоказы. В день рождения Черчилля в ноябре 1941 года я был одним из приглашенных… Кинотеатр оказался забит до отказа, за исключением первого ряда. Там сидел только премьер-министр; мы могли видеть это с внешней площадки. Он был одет в широкий стеганый халат бежевого материала, накинутый на «костюм сирены». В луче проектора и в мерцающих отражениях от экрана он был похож на смятую постель.
В одной руке мистер Черчилль держал сигару, в другой бокал бренди. Шло время. Второй проектор перехватил инициативу у первого. Мне казалось, что фильм безраздельно завладел вниманием премьер-министра. А потом я услышал странный прерывистый звук, исходивший из халата. Нет, не храп, он не спал. Прислушавшись получше и подавшись в его сторону, я понял, что это: он репетировал речь.
Самих слов я не слышал. Он репетировал, как будет их произносить. Я разобрал только ритмы и модуляции, которые он напевал в своей особой гнусавой тональности соль-фа».
Как мы говорили выше, советский посол Иван Майский мечтал о том, что Уинстон Черчилль втайне симпатизирует социализму. А о чем же мечтали коллеги премьер-министра из Лейбористской партии и по коалиционному правительству военного времени? Несмотря на неопределенную ситуацию в мире — в феврале 1942 года британские войска были разгромлены японской армией в Сингапуре, а борьба между немцами и англичанами в Северной Африке становилась все ожесточеннее, — некоторые в Британии уже начинали представлять себе страну после войны и общество, которое хотели бы там построить.
Депутат от Лейбористской партии Джеймс Чутер Эде — позже он стал министром внутренних дел — был в то время парламентским секретарем Совета по образованию. Черчилль решил повысить его, назначив заведовать военным транспортом. Но Чутер Эде предпочитал остаться на своем месте. И вот, в ожидании консультации со своим заместителем Клементом Эттли по поводу столь неожиданного и дерзкого акта неповиновения, Черчилль произнес Чутер Эде короткую и проникновенную речь о своих на редкость прогрессивных взглядах на образование.
«Премьер-министр был рад узнать, что государственные школы находятся в фокусе нашего внимания, — писал Чутер Эде в дневнике. — Он хотел, чтобы 60–70 процентов мест были заполнены детьми-стипендиатами, не только по итогам экзаменов, но и по рекомендациям округов и крупных городов». Тут же он привел заявление Черчилля, что «“мы должны укреплять правящий класс” — хотя он [Черчилль] не любил слово “класс”».
Далее Черчилль (в пересказе Чутер Эде) сказал следующее: «Мы должны отбирать учеников не по случайному признаку рождения и богатства, а по случайности — ведь это тоже случайность — способностей. Большие города должны с гордостью искать среди своих жителей способную молодежь и отправлять ее в Хейлибери, Харроу и Итон».
Любой социалист, услышав, что надо укреплять и поддерживать правящую элиту, содрогнулся бы от отвращения. Но Чутер Эде не мог не признать, что фундаментальная идея — государственные школы должны быть открыты для талантливых детей любого происхождения, а не оставаться заповедником наследуемых привилегий — высказана консервативным премьер-министром, которого самого можно было назвать апогеем наследственных привилегий, что было весьма неожиданно и любопытно. Этот же премьер-министр считал необходимым отказаться в образовании от чисто механической зубрежки и вместо этого показывать детям фильмы и шоу с волшебным фонарем, чтобы разжечь их воображение.
