Вместо того, чтобы продолжать взбираться на стену каждый на своем участке, воины стали перебегать туда, где имели успех другие, надеясь в числе первых попасть в город и принять участие в грабеже. Начальники охрипли от крика, но их никто не слушал. Получилась сумятица. Весьма выгодная для защитников города. Целые толпы воинов, сбросив свои лестницы, бежали наперегонки. Многим казалось, что они опаздали, что в городе уже хозяйничают другие. Ругались и негодовали на ходу.
Видя потерю порядка у наступающих, имперцы направили все силы на участок прорыва.
Скиленей был одним из первых, кто сразился с дерзкими воинами богини тьмы, взобравшимися на стены. Его противником оказался Лас. И несдобровать бы молодому защитнику крепости: противник был силен, увертлив, бился насмерть. Он сумел нанести имперцу два сильных удара, но того спасли крепкие латы. Зато Лас не имел никакой защиты, кроме тонкой кольчуги и собственной храбрости.
Его плечи прикрывала домотканая дерюга. Первый же удачный удар противника лишил силы и подвижности его левую руку. Кровь хлынула из раны. Но суровый поденщик не обратил на это внимания, продолжал биться. Рядом дрались, умирали его товарищи, также не имевшие достойного защитного вооружения. В этом была роковая трагедия храбрецов.
Они боролись с железными врагами, а сами не имели такой же неуязвимости.
Если бы храбрецы, взошедшие на стены первыми, имели бы прочные латы, город не устоял бы.
Внизу толпились без дела и без толку хорошо снаряженные тяжелые пехотинцы в панцирях и с огромными обоюдоострыми боевыми полуторными мечами. А наверху умирали простые поденщики, вооруженные чем попало. Десятки копий, стрел, мечей, дротиков устремились против кучки отважных, обагрились их кровью.
Ласа повалили и затоптали ногами, обутыми в грубые сапоги — эндромиды. Остальных сбросили со стены. Арканы обрезали мечами, лестницы поломали в щепки тяжелыми бревнами и камням.
— Продолжать штурм! — надрывалась Эидис, обливаясь потом. От ее голоса, подобного грому, защитники на стенах тряслись и сталкивались друг с другом.
Она била плетью воинов, покинувших свои боевые порядки, проклинала Безымянных, которых пришлось ввести в состояние, подобное сну, из-за полученных ими ран.
Несколько лучше дела обстояли на главном направлении, против городских ворот, где распоряжалась теперь почти всегда хладнокровная Сильтия, пока Эидис бушевала на поле боя, рассекая косой летящие в нее стрелы, камни, куски дерева, утыканные гвоздями.
Сильтия остановила воинов, видя, что они хотят бежать туда, где по их мнению, уже проломлена стена и открыт вход в город.
— Стой! Куда вы? А кто будет ворота ломать?
— А чего их ломать, если там уже наши прорвались и занимают город?
— Кто сказал?
— Слыхали!
Воины рассчитывали, что женщина не остановит их, но Сильтия выхватила длинный, почти двухъярдовый меч и крикнула:
— Кто оставит свое место в осаде, того я убью на месте.
Увидев одного, который покинул свою лестницу и побежал прочь, полководица догнала его и могучим ударом рассекла его тело надвое. Воины зароптали, но порядок был восстановлен.
Таран продолжал мерно бить. Работа у ворот кипела. Сильтия побежала наводить порядок в рядах штурмующих, оставив на свое место Реленая. Он, весь в грязи и смоле, обливаясь потом, суетился около. Еще немного — и вход в город будет открыт. По знаку Креола панцирники стали выправлять строй, готовясь ворваться в город и начать избиение, как только появится возможность.
Но имперцы связали несколько бревен канатами и сбросили их на винею. Таран был выведен из строя. Отразив штурм молодых юношей, защитники города направили острие своей обороны против Реленая. Стали лить смолу, кипяток, подтащили камнеметы и начали ураганный обстрел панцирной пехоты. Сотням пришлось отойти на почтительное расстояние.
Активность осаждающих стала падать по мере увеличения потерь. Пыл прошел, войска стали отходить к своему лагерю, не слушая окриков воевод.
Эидис походила на безумную. Она кричала, ругалась, скакала на коне среди войск и хлестала воинов плетью. Город снова устоял, более того — сумел огрызнуться и очень больно укусить нападающих.
Вечером хоронили убитых, насыпали над могилами кучи камней и долго пели заунывные песни, в которых звучали угроза врагам и жажда мести.
Наутро Эидис приказала сжечь ворота города.
На остатки разбитой винеи стали таскать вязанки степных трав и хвороста, что привозили на спинах коней из предгорий. Опять сверху полетели камни, опять пролилась кровь. Воины Альвдис бежали назад, а то и оставались на месте со стрелой в спине.
Гора хвороста увеличивалась. Имперцы притащили котлы с водою, начали поливать сверху, но ветер разбрызгивал воду, и она дождем падала на землю, совсем не там, где надо. Воины, носившие хворост и сухую траву на разбитую винею, смеялись.
Вскоре в хворост бросили горящие факелы. Повалил дым, сверкнуло пламя, и огромный костер запылал. На стенах поднялась тревога.
— Нужно бросать в костер амфоры с водой! — скомандовал Кринтион.
Были собраны амфоры. Женщины и слуги тащили их, наполнив водой.
— Бросай!..
