Похоронили же обитателя картонно-фанерной собачьей будки Кольку Нашатыря, некогда Николая Петровича Шильникова, ударника теперь уже невесть какой пятилетки, бывшего работника бывшего местного маслозавода, по-человечески. Покойного привезли домой, обмыли, положили в обитый красным сатином гроб, обрамили бумажными цветами. Проводить Николая Петровича в последний путь пришли соседи, несколько бывших работников бывшего местного маслозавода, одноклассники Павла и Димы.
Повезло покойному и с местом на кладбище. Могилу ему выкопали на высоком, сухом месте под высокой, раскидистой сосной. Посмотришь из-под сосны в сторону села – дома синими да желтыми ставнями на солнце, как цветы лепестками, душу радуют, за селом река серебряной подковкой сверкает, за рекой – сопки зимой и летом зеленые, сосновыми лесами покрытые. А еще дальше, на горизонте, – пики хребтов алмазными гольцовыми коронами лучатся. Просторно. Солнечно. Красиво.
А вот с последним прощальным словом как-то не очень чтобы очень получилось.
Поставили гроб на холмик земли, из могилы набросанный, и только тут хватились – надо что-то кому-то сказать. Потолкали мужики друг друга плечами, локтями:
– Скажи…
– Я не умею…
– Ну, ты…
– Ты еще спеть меня заставь. Нашел говоруна…
– Вон пусть Павел скажет. Мужик уже. Сын, как-никак…
– Давай, Паша… Давай…
Сделал Павел маленький шажок вперед, посмотрел куда-то поверх голов людских, не сказал – прохрипел:
– Жил… А зачем?..
И заплакал.
Цунами перестройки разрушило, смыло советскую власть, выплеснуло на исковерканный берег обитателей темных, бессолнечных глубин – аферистов, прохиндеев, жуликов, дельцов, словоблудов, монархистов, анархистов, республиканцев, демократов, плутократов, взяточников, карьеристов и т. д. и т. п., по их словам, втиснутых в предвыборные программы, только и болеющих о счастье и благе многострадального народа. И всем им, даже тем, кто пытался по-прежнему размахивать алым знаменем с силуэтом Ильича, в борьбе друг с другом за хорошо оплачиваемые должности и посты, за кормные места, за право есть вкуснее и больше других, стало не до памятников вождям минувших революций и уж тем более не до скверов и парков, зарастающих кустами чертополоха и крапивы, не до алкашей, превращающих их в места своих «питников» и туалетов.
Памятник Ленину в конце концов пришлось убрать. У него отваливались уши и нос, а какой-то отважный новореволюционер-подпольщик начертал на груди низвергнутого вождя то самое краткое словцо, какое недавно нашли отлитым на памятнике «Тысячелетие России», – живучее слово, похожее на засохший от времени кусок грязи, которую мы и по сей день бросаем и друг в друга, и в Родину, и в мать, и в Бога.
И не за то ли нас Бог бьет по чумазым, оплывшим от пьянства мордасам, и крепко иногда бьет?..
… – Кирюха, иди сюда! Что ты рыло воротишь. Иди! – махал руками из-за полуразбитого пролета изгороди сквера давний приятель и неоднократный собутыльник Кирьки Алеха Попов.
Кирька подошел.
– О-о! Да ты уже хорош! – одобрительно заорал Алеха. – Примыкай к нам – добавим, закрепим! Мы тут сразу скопом три праздника отмечаем – Троицу, взятие Бастилии, День рыбака.
– Так они же, дни эти, вроде бы не совпадают…
– Ни хрена. Потом по разнице еще отметим.
На земле, на обломках кирпичей вокруг постамента памятника Ленину сидели еще трое тоже знакомых Кирьке мужиков. На полуразрушенном постаменте лежали куски хлеба, несколько надкушенных огурцов, общипанный, полураздавленный кусок то ли брынзы, то ли сыра. Над этой закусью кружились разномастные – черные и зеленые – мухи. Наевшиеся мухи тяжело взлетали, на долю секунды по-вертолетному зависали над вкусной снедью, разминали, расправляли жирноблещущие крылья и неторопливо отлетали в сторону, уступая место голодным сородичам.
В центре кирпичного стола стояли три бутылки – две без этикеток и одна с этикеткой «Масло подсолнечное раф…». Бутылки без этикеток были пусты. В бутылке «Масло подсолнечное раф…» просматривалась какая-то темная жидкость.
– К нашему шалашу! Садись. – Алеха протянул Кирьке консервную банку. – Не обессудь – прими. Чем богаты… От души. – Алеха взял с постамента бутылку с темной жидкостью. – Штрафную. Положена. Закон моря!..
Кирька хорошо знал неписаные правила этикета алкашей. Отказываться – оказывать неуважение. Спрашивать, что тебе подают, чем тебя угощают – оказывать недоверие. И в том, и в другом случае – обидеть. А за обиды в России бьют больно и помнят их долго…
– У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у. Уф-ф-ф-ф! – после минутного оцепенения выдохнул Кирька. – Что это?
