Слова вскрывают застарелую боль, и я потираю грудь, чтобы ее унять.
Белорукая кивает, глубоко задумавшись.
– Дверь… ты когда-нибудь через нее проходила?
– Никогда, – качаю головой.
Белорукая поворачивается ко мне со странным выражением лица.
– Сейчас, когда тебя позовут – иди.
Хмурюсь.
– Но я не могу вызывать сны…
Шею пронзает острая боль. Все, что я вижу, – это слабую улыбку на губах Белорукой, когда она произносит:
– Помни, когда тебя позовут, – иди.
И все окутывает тьма.
Непроглядная чернота, океан тепла. То самое место, которое я вижу с тех пор, как умерла мама. Что-то колеблется в нем, необъятное и древнее, но я не боюсь. Мы встречались бесчисленное множество раз, я чувствовала, как оно перекатывается во мне. Частью меня.
– Дека… – зовет оно рокотом воды.
Так похоже на маму…
Но это не она. Я знаю, что не она. Оно мне лжет, просто использует ее голос. Я плыву в другую сторону, пытаясь убраться от него подальше. Затем вдруг мерцает золото, и позади меня открывается дверь.
– Дека… – снова раздается голос, теперь умоляющий.
Он что-то цепляет в моей памяти, будто я забываю нечто важное. Что-то про дверь. Разворачиваюсь, и она, золотая и сияющая, разрастается все больше и больше, пока не закрывает собой все.
– Войди в нее, Дека… – почти зловеще проникают в мой разум слова.
Приказ.
Я подчиняюсь, плыву ближе и ближе к золоту, пока не остается ничего, кроме этого прекрасного цвета, омывающего меня.
– Теперь можешь проснуться, Дека.
С судорожным вздохом повинуюсь приказу Белорукой, как вдруг понимаю, что получилось у меня это лишь наполовину. Я не проснулась по-настоящему, но и не всецело погружена в сон. Иначе я не могу объяснить, почему все вдруг засияло так ярко. Вокруг темнота, но все живые существа светятся – растения, насекомые, деревья. Словно над ними мерцает ореол мистического света. Поворачиваюсь к Белорукой. Она стоит рядом, сверкающим белым пламенем во мраке.
– Что ты видишь? – будто издалека доносится ее голос.
И она сама кажется далекой, очень далекой. Но я знаю, что она здесь. И я тоже здесь. В самом ли деле я все еще сплю?
– Вы сияете… – шепчу я, охваченная удивлением.
– Хорошо.
– Что происходит? – спрашиваю я, и собственный голос тоже звучит издали.
Белорукая обходит меня по кругу.
– Ты изучала боевое состояние?
Медленно киваю, все такое невесомое и умиротворяющее.
– То, что ты испытывала, – лишь его поверхность. То, что ты ощущаешь сейчас, является его чистейшей формой, состоянием обостренных чувств, когда ты находишься на полпути между сном и явью, этим миром и миром иным. Мы называем это «ндоли», мысленный взор. Посмотри на свои руки.
Я опускаю взгляд и застываю в изумлении: они тоже светятся, но на них есть полосы, сияющие ярче всего вокруг. Это вены, что ветвятся по всему телу. Я вижу их даже под позолотой.
– Войдя в ндоли, ты увидишь и ощутишь то, что скрыто от других. Станешь быстрее и сильнее, чем обычно на это способны алаки. Это состояние ты и будешь использовать, чтобы развить голос. Лови.
Ко мне со свистом летит тень, и я, машинально вскинув руки, хватаю ее. И у меня отвисает челюсть. Это меч, и он очень острый. Я поймала его за клинок, но кровь не хлынула – нет даже крошечной царапинки. Под кожей, защищая ее, сгустилось проклятое золото.
Белорукая улыбается:
– Чудесно. Ты уже управляешь кровью. Когда сможешь сделать то же самое с голосом, окажешься в гораздо лучшем положении, я тебе это обещаю. Что ж, тогда приступим? Нам еще многому предстоит научиться. Начнем с того, как входить в ндоли самостоятельно.
На следующее утро я просыпаюсь даже раньше обычного.
Когда я подхожу, Трещотка уже стоит у прутьев клетки. Его глаза мерцают в темноте, полуночно-черные зрачки следят за мной. Он как будто знал, что я приду, но с другой стороны, кое-кто уже составляет ему компанию. На маленькой скамейке перед ним сидит Белорукая с демоническим оскалом полумаски на лице. Я вздрагиваю, пораженная зрелищем. Кармоко редко носят маску, если рядом нет мужчин. Но Трещотка все же самец, хотя я никогда не рассматривала нижнюю часть его тела настолько внимательно, чтобы убедиться наверняка.
– Утренний поклон, кармоко, – приветствую я ее и нервно кланяюсь, но Белорукая лишь нетерпеливо отмахивается.
– Готова?
Глубоко вздыхаю, глядя на Трещотку.
– Думаю, да.
Кармоко кивает:
– Погрузись в ндоли.
Вот так сразу?
Стараюсь не выдать тревогу, представляя темный океан, как Белорукая велела мне делать вчера. Сперва ничего не выходит, только в голове проносятся тысячи беспорядочных мыслей. Что, если я не смогу? А если случится что-то и…
– Уйми свои мысли, – приказывает Белорукая. – Найди, на чем сосредоточиться.
Делаю, как велено, и смотрю на свои руки, на покрывающую их позолоту. Ее слой такой же густой, как и в первый день, когда я опустила их в чашу. Если вглядываться достаточно долго, я начинаю различать под ним пульсацию вен. Вспоминаю, как вчера к ним прилила кровь, защищая мои руки, когда я поймала клинок. Кровь, такая же золотая, как мои руки. Как та дверь…
Мысли застывают, тело становится невесомым.
