Когда мы уже вечером собираемся на трибунах вместе со своими уруни, все настроены мрачно. Нам всем дали два часа свободного времени, как бывает обычно перед каждой вылазкой, и мы решили скоротать это время за совместным ужином. В конце концов, очень вероятно, что кто-то из нас завтра погибнет. Так что трапеза получается похожей на похороны – возможностью попрощаться, пока не стало слишком поздно.
Я не единственная, кто так себя чувствует. Жую горячее рагу с хлебом, а рядом ерзает Акалан, уруни Белкалис.
– А каково это… умирать? – тихо спрашивает он.
На его лице появляется выражение, которое я у него еще никогда не видела, – уязвимость.
– Холодно, очень холодно, – отвечаю я. – Чувствуешь, как кровь внутри тебя замедляет бег. А потом наступает темнота, одиночество. Умирать – очень одиноко…
– А потом? – неуверенно уточняет Акалан.
Может, он все-таки способен не только на хвастовство и грубость.
– Потом? – повторяю я.
Сложный вопрос. Я всегда помню, как умираю, но не то, что происходит потом. Если об этом задуматься, то воспоминание тут же ускользает. Сейчас многие мои воспоминания рассеиваются. Иногда я думаю, что не хочу их помнить – не хочу ощущать страх, идущий с ними бок о бок.
– Тепло, – вдруг раздается голос Белкалис, и она со слабой улыбкой поднимает взгляд от крема, который весь вечер смешивает. Белкалис очень хорошо разбирается в кремах и растворах, она приобрела это умение, работая в аптеке своего дяди. – Всегда становится тепло, словно тебя что-то обволакивает, оберегает.
– Звучит так, будто тебе это нравится, – озадаченно замечает Квеку, пухлый и обычно жизнерадостный уруни Адвапы. В его больших карих глаза притаилось замешательство.
Белкалис пожимает плечами.
– Я не против этого, ну, быть мертвой. Плаваешь себе в полном покое, тепле и счастье. Всякий раз, когда люди называют нас чудовищами, я думаю о том, каково мне умирать, задаюсь вопросом: если я такое чудовище, почему Ойомо так добр ко мне в Заземье?
Акалан вскакивает, недовольный таким ответом.
– Ойомо добр ко всем, от высших из высших до низших из низших, – фыркает он, возвращаясь к своему обычному резкому нраву. – И ты бы не бросалась такими словами в смешанном обществе. Жрецы обвинят в богохульстве.
Он быстро уходит, прямой как палка. Я невольно чувствую, что он вспылил скорее из страха, чем из гнева. В отличие от нас, новобранцев ждет всего одна смерть.
– Пойду с ним поговорю, – с виноватым выражением лица произносит Ли, уруни Бритты, и тоже уходит.
Квеку поспешно следует его примеру, оставляя нас в молчании.
Проходит несколько мгновений, прежде чем Бритта наконец вздыхает:
– Ну, как и ожидалось.
Мы все нервно смеемся, но взглядом все равно следим за мальчишками, пока те не скрываются в расположенных внизу склона казармах, и только потом поворачиваемся друг к другу. Кейта остается сидеть с нами, к моему большому удивлению. Несмотря на наши чуть более близкие отношения, чем прежде, он все еще не склонен вести праздные беседы.
– Значит, ты умирала много раз? – спрашивает он Белкалис.
Та пожимает плечами.
– Всего шесть, в основном от кровопусканий.
– Шесть?! – изумляется Кейта и, когда Белкалис равнодушно пожимает плечами, качает головой. – И… кровопускания?
– Жрецы любят забирать и продавать нашу кровь, – говорит Белкалис, все быстрее и быстрее перемешивая крем. Она больше не хочет об этом говорить.
– Они всегда берут много, – поспешно отвлекаюсь я от нее. – Однажды, когда деревенские старейшины меня расчленяли, я очнулась, а весь подвал залит кровью. Было неприятно. И больно. Но в основном неприятно. Видишь ли, я привыкла. Они довольно часто меня расчленяли.
Я научилась говорить это, не испытывая прежнего страха и тошноты, и меня поражает выражение лица Кейты. На нем ужас. Чистый, неприкрытый ужас.
– Мне нужно… прошу меня извинить, – отрывисто произносит Кейта, поднимаясь.
Удаляясь, он дрожит всем телом.
Смотрю ему вслед, затем вздыхаю. Иногда я забываю, как избалованы новобранцы. Да, они солдаты, и да, они живут бок о бок с жестокостью, с кошмарами, но они понятия не имеют, на что похожа наша жизнь. Какую боль мы все вынесли.
Надо было рассказать ему о своем прошлом помягче, постепенно, но теперь, когда я произнесла все это вслух, я с удивлением обнаруживаю, что ни капли не жалею.
– Думаю, мне нужно немного побыть одной, – говорю я, вставая.
Остальные кивают.
Мое любимое дерево – нистрия с голубыми цветами на соседнем холме, высокий старый гигант, чьи ветви столь широки, что закрывают собой весь вид. Остальная часть Варту-Бера кажется далекой, давним воспоминанием, едва я проскальзываю в нишу под кроной и вдыхаю тонкий аромат цветов. Именно тут, где я тихонько лежу в тени, меня несколько минут спустя и находит Кейта.
– Приношу извинения, что сбежал, – произносит он, присев на корточки. – Ты рассказывала о самом ужасном, что пережила, и я сбежал, как ребенок. Я просто… просто даже представить себе не мог то, что они с тобой сотворили. Все еще не могу…
Кейта отводит взгляд, с трудом подбирая слова. Наконец он берет себя в руки и снова поворачивается.
