- Что, дома свои требовать стали? - с невинным видом продолжил разговор Камилл, которого всегда интересовало отношение к этому вопросу нынешних крымских жителей.
- Да нет, - отвечал водитель, - дома их развалюхи уже. Они говорят, что в таких они не привыкли жить.
- Может быть, хулиганили, людям угрожали?
- Нет, они все смирные, хорошо одеты. Видно трудолюбивый народ. Только вот демонстрацию, говорят, в Симферополе устроили какую-то. А главное - как они сюда хлынули, так на Урале и в Сибири, куда их выселяли, заводы все остановились.
- А-а! - якобы с пониманием протянул Камилл, оценив уровень информированности представителя местного населения, но все же задал еще один вопрос: - А за что их выслали из Крыма?
- А хрен его знает! Говорят за предательство, а разве предателей не было среди русских или украинцев? Вон, целая армия Власова, бандеровцы. Ты же понимаешь, весь народ вот так взять и выселить!
- Да, конечно, - согласился Камилл, уяснив себе, что враждебности у некоторых крымчан к татарам вроде бы нет, соображают, что к чему. Что касается бандеровцев, то о них ему в прошлом году попутчик в купе поезда, признав в нем крымского татарина, рассказывал вовсе не совпадающие с официальной версией подробности...
Потом беседа перешла, как часто бывает, на непредсказуемость погоды. Так и доехали до притулившихся справа от шоссе строений, оказавшихся автостанцией Старого Крыма. Камилл расплатился с водителем и пошел по указанной им дороге к центру маленького городка.
Собираясь в поездку Камилл ознакомился в библиотеке с доступной литературой о древнем Солхате. Вступая на его современные улицы, он вспомнил слова Карамзина о «великом и пространном городе», о множестве его украшенных «мрамором и порфиром» зданиях. Сейчас же если что и заслуживало удивления путешественника, то только убогость и нищенский вид нынешних построек. Однако здесь не было той замусоренности, которая так поразила Камилла в Феодосии – городок, несмотря на облупленные стены домов, выглядел чистым. Справа от себя Камилл увидел небольшой, но тенистый сад с детскими качелями, с аккуратными скамейками. Два льва почивали на своих ободранных постаментах по обе стороны от главного входа в «городской парк», и эта картина умилила Камилла своей игрушечностью. Что ж, можно понять имперских чиновников, осваивавших захваченные Россией города, которым хотелось иметь тут что-то, напоминающее столицу Империи. Ведь в татарском Крыму все для них было непривычным, чужим…
Камилл представил себе, как в этом садике играл в свое время военный оркестр, прогуливались, раскланиваясь, затянутые в мундиры мужчины под ручку с дамами в пышных юбках.
Моды в течение века менялись, но оставалась жизнь на чужой земле, жизнь напоказ, жизнь на вынос.
Камилл подумал о том, как выглядела эта демонстративная жизнь в глазах татар, чьи жилища остались не разрушенными только ниже, у реки Серен-Су. Удивлялись они, наверное, этим изрыгаемым из больших медных труб звукам, громогласным, ритмичным, но лишенным мелодичности. Удивлялись тому, что этот гром может быть приятен слуху людей, этих странных людей, явившихся сюда, чтобы уничтожить их мир, норовящих внедрить на их земле нечто несуразное, не гармонирующее с крымской природой. Их, аборигенов Крыма, мир, установившийся в веках, был неспешен, мелодичен, тягуч, как тягуч звучащий пять раз в сутки с минаретов зов муэдзинов. В садах журчали фонтаны, заливались пением, перекрывая мощный хор цикад, свободные птицы, воздух был напоен ароматом цветов. Порой кто-нибудь из стариков подносил к губам зурну, и округу наполняла пленительная мелодия, дошедшая из таких давних времен, о которых не помнили не только люди, но и древние камни мечетей, караван-сараев, городских фонтанов. И только гора Агармыш и окружающие ее скалы все помнят, помнят и как рождались эти мелодии, помнят и язык стародавних предков, в последующих поколениях приобретших другую речь, но не изменивших ни звука в древних напевах, вобравших в себя дыхание этой земли, цвет этого неба.