- Жестокая смерть тому, кто предаст своих братьев! Пусть отсохнут у него руки и отнимется язык, пусть он навеки ослепнет!
- Ого, какая ужасная клятва, - сказал Джонсон, - тем не менее я принимаю ее!
- И я также! - присоединился Роусон. - Хотя опасности настолько связывают нас, что не предвидится особой надобности ни в каких клятвах. В противном же случае я немедленно удеру в Техас! Итак, прощайте, джентльмены! Где мы завтра встретимся с вами?
- У источника Сетгерх-Крик, что у подножия горы!
Роусон тотчас же скрылся в чаще деревьев. Коттон уже собирался последовать его примеру, как Джонсон остановил его тревожным вопросом, верит ли он в искренность проповедника.
- Сказать по правде, - отвечал охотник, - я не особенно доверяю этой лицемерной каналье. Его манеры, жесты, натянутая улыбка не говорят в его пользу. Да и случай с Гитзкотом мне кажется очень подозрительным. Скажи этот наглец то же самое другому, например мне, я бы изорвал его в куски. Ну, прощайте, Джонсон. Вы-то, во всяком случае, человек верный и на нас также можете положиться. Послезавтра мы опять встретимся здесь, и скоро у нас в кармане будет несколько сотен долларов, тогда мы посмотрим, как поступить дальше. Знаете, дело наше совсем не так плохо: ведь хорошим банковским билетом можно заткнуть рот любому крикуну, который собирается теперь повесить нас на первом дереве, а сам не прочь воспользоваться доходами нашего дела. Идем, Уэстон, пора!
Собеседники разошлись. Коттон и Уэстон направились в одну сторону, вдоль берега реки, а Джонсон пошел по тропинке через лес. Через несколько мгновений и он исчез за холмом.
Недаром бывшие здесь люди восхищались уединенностью выбранного ими места свидания: прошло не меньше четверти часа, как разошлись товарищи, а все было по-прежнему тихо, и мертвая тишина эта лишь изредка нарушалась треском ветки от прыжков белок да криками птиц.
Индеец, осторожно высунув голову из куста, долго прислушивался, озираясь по сторонам, и только после тщательного осмотра решился выйти на лужайку.
Это был высокий, статный молодец, одетый в пеструю бумажную, местами изорванную шипами и колючками кустарника рубашку, подпоясанную широким кожаным поясом, за который были заткнуты широкий нож и большой, очень острый томагавк. Ноги краснокожего были обуты в кожаные мокасины. На шее украшение: щит довольно примитивной, но очень отчетливой работы. Кроме амулета, у него не было никаких отличий и украшений, даже боковой мешок, висевший с правой стороны, не был разукрашен красной, синей и желтой бахромой, как это обыкновенно любят делать индейцы племен Северной Америки.
Длинные, черные, глянцевитые волосы свободными, тщательно причесанными прядями ниспадали на плечи. В руках, красивых и ловких, отличавшихся сильно развитой мускулатурой, он держал прекрасной работы американский карабин.
Некоторое время краснокожий продолжал внимательное изучение местности, и главным образом следов, оставленных только что ушедшими, затем немедленно выпрямился, закинул волосы за уши и скрылся в густой чаще.
Утром того же дня, в который произошли только что описанные нами события, невдалеке от упомянутой рощи по дороге ехали два всадника. Судя по костюму, оба они принадлежали к классу зажиточных фермеров. Первый из спутников, молодой, стройный человек, одетый по тогдашней американской моде в синий полотняный сюртук, такие же штаны и черный полосатый жилет, в изящные индейские мокасины вместо сапог, ехал на горячей гнедой лошади. Другой, толстяк лет сорока, все время смешил товарища своими замечаниями и шутками. Толстяк был одет в чрезвычайно тесный белый костюм и ярко начи-щенные сапоги. Вся его фигура, плотная, упитанная, и полное, приятное лицо, с маленькими, искрившимися весельем глазами, так и сияли довольством самим собой, прекрасной погодой и своим спутником. Как у того, так и у другого спутника не было с собой никакого оружия, хотя ловкие движения их ясно свидетельствовали, что оба они люди, привыкшие к охоте и вообще ко всякого рода приключениям. Могучая фигура старшего всадника, хотя и несколько заплывшая жиром, позволяла предполагать в нем недюжинную физическую силу.
Толстяк продолжал рассказ о чудачествах своего старшего брата, жившего в Цинциннати.
