Вдруг олень, почуяв наконец человека, поднял голову и совсем остолбенел при виде белого существа, незаметно подкравшегося к нему так близко. Не успел он опомниться, как Гарпер, позабыв и воскресенье, и свой опрятный праздничный наряд, бросился вперед и схватил оленя могучими руками. Животное, страшно испуганное таким внезапным нападением, делало всевозможные усилия, чтобы освободиться, но железные руки охотника, точно клещами, сжимали ноги несчастного создания. В пылу борьбы олень стащил ничего не замечавшего Гарпера, увлеченного одной мыслью поймать животное, в большую, глубокую лужу, где он стал отчаянно барахтаться, все еще не выпуская ног оленя.
Браун, приподнявшись на стременах, с увлечением смотрел на эту борьбу человека и оленя, готовый ежеминутно прийти на помощь. Но дядя даже и закричать ничего не мог: едва только он попробовал бы это сделать, грязь моментально попала бы ему в рот. Она и так уже густым слоем покрыла его одежду и лицо, совершенно залепив глаза.
Помощи Брауна, однако, не потребовалось. Неожиданно для всех где-то близко грянул выстрел, и олень, сделав последнее усилие, вырвался наконец из рук Гарпера и в конвульсиях повалился тут же на землю.
Гарпер, ослепленный грязью, ничего не видя, с гневом вскочил на ноги и крикнул в сторону, совершенно противоположную той, откуда раздался выстрел:
- Кто смел стрелять?
Раздалось удивленное восклицание индейца, вышедшего из чащи и пораженного уморительным видом вывалявшегося в грязи почтенного фермера.
Старик, узнав голос Ассовума, несколько успокоился и закричал племяннику:
- Биль! Да идите же скорее сюда и сведите меня к ручью, надо хоть немножко отмыть эту проклятую грязь!
Браун подошел к нему, протянул палку, за которую обеими руками ухватился дядя, и оба они отправились к ручью. Едва Гарпер успел промыть глаза, как с новыми упреками набросился на краснокожего за то, что тот смел стрелять в его добычу.
- Но, дядя, - перебил его Браун, - вы все равно дольше минуты не продержали бы оленя!
- Откуда ты это можешь знать! - возмутился почтенный фермер. - Да мой брат целую ночь держал своей рукой медведя за шиворот, когда…
- Дядя, дядя, мы опоздаем на проповедь, если вы будете рассказывать похождения вашего знаменитого брата.
Индеец тем временем спокойно прислонил карабин к дереву и свежевал убитого оленя, не произнося ни слова. Когда же спор между белыми кончился, он так же невозмутимо сказал:
- Отец мой очень силен, но олень все-таки вырвался бы и убежал, не выстрели я в него. Не хочешь ли, отец мой, оленьего мяса?
- Отстань! Я люблю мясо животных, только убитых мною самим!
- Как же теперь быть с проповедью? - спросил Браун дядю. - Ведь не можете же вы показаться туда в таком виде?
- Ну конечно, я зайду переодеться, хотя, признаться, мало дорожу болтовней этого плута Роусона. Отправляйся ты вперед, а я догоню тебя!
Браун помог дяде взвалить оленя на лошадь, оставив Ассовуму заднюю оленью ногу. Дядя с торжествующим видом уселся в седло, попрощался с племянником и убедительно просил его ничего не рассказывать на проповеди у Робертсов, пока он сам туда не приедет. Браун обещал, тоже сел на лошадь и тронулся вслед за индейцем, уже далеко ушедшим вперед.
«Оперенная Стрела», как звали индейцы Ассовума, сравнительно недавно вошел в близкие отношения с белыми. Раньше, когда весь округ Фурш-ла-Фав изобиловал дичью до такой степени, что славился среди всех Соединенных Штатов, племя Ассовума кочевало в глуши лесов. Сильное истребление дичи охотниками заставило племя это расселиться и подойти ближе к белым. Однако не одно это обстоятельство сблизило краснокожего с белыми. Была и другая причина. Пьяный вождь его племени однажды пытался оскорбить жену Оперенной Стрелы. Та стала звать на помощь, явился Ассовум, и результатом было убийство оскорбителя-вождя. Тогда краснокожему с женой волей-неволей пришлось покинуть своих соплеменников и искать средства к жизни охотой и кое-какими работами. Пока Ассовум стрелял дичь для себя и для продажи белым, жена его плела из тростника, росшего по берегам реки, корзинки и маты - из гибкой коры деревьев.
Индеец забирал изделия жены и носил на продажу к белым. Роусон, не упускавший случая похвастаться своим рвением в делах веры и благочестием, сумел уговорить жену Ассовума, Алапагу, принять христианство. Что же касается самого индейца, то он упорно отказывался креститься. Он решил умереть, как родился и жил, в вере отцов, и все угрозы и увещания Роусона оставались тщетными, только, казалось, еще усиливая твердость краснокожего.
Отпустив жену на проповедь, Ассовум пошел немного проводить ее и кстати зайти за звериными шкурами, оставленными им там же, у Робертсов. По дороге как раз и произошел описанный в предыдущей главе случай.
- Что-то будет рассказывать ваш дядя у фермеров! - сказал Ассовум догнавшему его Брауну. - Ведь он походил на болотную черепаху, валяясь в этой луже, только, пожалуй, та все-таки почище его.
