- Что за ребяческие глупости! - вскричала изумленная и недовольная фермерша, хватая дочь за руку. - Молись сейчас же! Ничто так не помогает избавиться от искушений, как молитва. Ты прекрасно знаешь, что я и твой отец дали обещание мистеру Роусону отдать тебя ему в жены, а кроме того, ты знаешь, что он очень любит тебя. Выходя замуж за такого благочестивого человека, ты многое приобретаешь. Мистер Роусон сказал мне, что, по всей вероятности, ему удастся устроить свои дела несколько раньше, чем он предполагал. Поэтому он думает сыграть свадьбу раньше назначенного срока, недели через две. Исполняй свои обязанности, как ты делала до сих пор, и будешь так же счастлива.
Эти слова мало порадовали Марион, и она, заливаясь горькими слезами, бросилась в объятия матери.
В Птивиле должны были состояться выборы городского шерифа и его помощника. Первую должность явились оспаривать три претендента, а вторую - два. Кандидатом в шерифы выступил некий Коулер, богатый местный землевладелец, страстно желавший попасть на эту почетную должность. Для этого он даже неоднократно угощал своих избирателей. Его неизменными спутниками были бутылка виски и жевательный табак. Всякий раз, как этому фермеру удавалось завербовать себе нового избирателя, он неуклонно прикладывался к горлышку бутылки, а затем, отрезав порцию табака, с наслаждением отправлял ее за щеку, не преминув угостить и избирателя.
Вторым кандидатом был давно уже поселившийся в Арканзасе немец, имеющий в городе небольшой магазин.
Третьим и наиболее опасным для первых двух конкурентов был Ватель, тоже местный житель, слывший за отчаянного пьяницу. Он уже был раз избираем на эту должность, но его непомерная страсть к бутылочке лишила его возможности быть избранным на эту почетную должность вторично. Граждане Птивиля говорили: «Ну, напейся два-три раза в неделю - это ничего; лежать же без задних ног каждый день без просыпу - это неприлично». Но теперь прошел слух, что Ватель начал разбавлять вино водой и уж не хлещет его гольем. Пример такой трогательной воздержанности пленил горожан, и многие избиратели говорили, что подадут голос за него. К тому же это был очень веселый человек, не сердившийся на шутки, но при отправлении своих почетных обязанностей умевший надеть маску величия и серьезности.
Выборы должны были начаться вскоре после полудня. У маленькой избушки или, вернее, барака, перед столом, на котором разложили бумагу, перья и чернила толпились уже окрестные фермеры и охотники. Внутри эта избушка была обставлена кроватью, приткнутой к стене, столом да двумя-тремя стульями.
По стенам висело несколько ружей, пороховых мешков с пулями и дробью. Несколько пионеров, проживших целый год среди лесов, лежали на полу, кто завернувшись в шкуры, кто просто на куче стружек. Они разговаривали о своих домашних делах, расчистке земель, охоте, находках золота в горах Фурш-ла-Фава и т. п.
Характернее других, находившихся в хижине, была группа мужчин, прислонявшихся к постели, стоявшей у стены. На этом прямо-таки первобытном ложе, с ногами, свисающими до пола, лежал очень высокий, худой мужчина, одетый в светло-серое пальто из мохнатой материи. Сукно спины этой одежды цветом своим совершенно отличалось от цвета рукавов и воротника. Голова была прикрыта широкой поярковой шляпой, дно которой было в нескольких местах продрано, вероятно, для того, чтобы поддерживать постоянную вентиляцию. Башмаки столь странно одетого господина прочностью своей напоминали шляпу. Что касается его панталон, около колен обвязанных ремешками, то они состояли из такого множества различных кусков и заплат, что их можно, было принять за какую-то фантастическую, пестро разрисованную географическую карту. Робин, как звали заплатанного человека, как он сам говорил был американского происхождения. На его плече висела старая охотничья сумка, а за поясом, несколько дополняя непрезентабельный костюм, торчал большой нож с деревянной ручкой.
Несмотря на то что этот бедняк был весь обмотан самой невозможной одеждой и, кроме того, лежал на страшно жесткой постели, он, по-видимому, находился в самом благодушном настроении и с наслаждением перебирал струны скрипки, бывшей у него в руках. Звуки, извлекаемые им, были так резки и дики, что собаки, лежавшие на дворе, с беспокойством вскакивали со своих пригретых солнцем мест, чтобы посмотреть, кому это понадобилось нарушать их спокойствие.
Люди, находившиеся в самой хижине и потому сильно рисковавшие оглохнуть или сойти с ума от такой музыки, относились, однако, к ней гораздо хладнокровнее, вернее, совершенно не обращали на нее внимания, разговаривали между собой, шутили, смеялись, продолжая третировать музыканта, несмотря на все его старание обратить на себя внимание такой чудной игрой на не менее чудном инструменте.
