— Давайте подождем, пока все, включая твою дочь, сядут за стол, и устроим ей еще одну исповедь с покаянием.
— Как-то это жестоко, Алейдис. Тебе не кажется? — засмеялась Криста.
— А вот и нет. Как иначе она поймет, что девочке не стоит кататься в пыли, если не через стыд и смущение?
— Так ты считаешь, что маленький негодяй дразнит Урзель, чтобы покрасоваться перед ней?
— И чтобы привлечь ее внимание, — подтвердила Алейдис.
— Интересно.
— По мне, так это ребячество и отсутствие воспитания. Мальчику еще многое предстоит узнать о том, как можно себя вести, а как — нет.
— Возможно, но мне кажется, что и взрослые мужчины иногда ведут себя подобным образом, — язвительно улыбнулась Криста.
Алейдис недоуменно взглянула на нее, но та лишь со смехом махнула рукой.
— Не будем об этом. Надеюсь, Урзель задала ему хорошую взбучку.
— Криста, ради бога! — возмутился Йорг. — Юной особе неприлично так себя вести.
Ты прав, — похлопала она его по плечу. — Неприлично, но иногда все же приходится.
— Если бы только от этого не страдала хорошая одежка, — вздохнула Алейдис.
О, это пустяки, — махнула рукой Криста. — Одежку можно заштопать.
— Ты меня удивляешь, женщина!
Как ни старался Йорг сохранить страшное выражение лица, он не смог удержаться от ухмылки. Когда за дверями послышались шаги и голоса, Алейдис нарочито громко откашлялась и сказала:
— А вот и наша маленькая преступница. Урзель, садись сюда и молчи. Ты все еще в опале. А ты, Марлейн, помоги Герлин накрыть на стол.
Алейдис отправилась на кухню сообщить Эльз, что пора подавать жаркое. По дороге она размышляла над предложением Кристы впредь вести дела под фамилией де Брюнкер. Отец прав: это смелый шаг. Но сложные ситуации требуют решительных мер. Лишь время покажет, принесут ли они желаемые плоды, но, по крайней мере, впервые за последние дни она увидела проблеск света в кромешной тьме, в которую превратилась ее жизнь со смертью Николаи. И если она хотела снова прийти в себя, нужно принять решение. И хоть ей больно отказываться от фамилии человека, которого любила, это решение казалось ей правильным. Возвращаясь в гостиную, Алейдис задумалась над тем, одобрил бы такой поступок Николаи или нет. Как бы там ни было, он не оставил ей другого выбора. Завещав ей все состояние и свое ремесло, он полностью переложил на нее ответственность. Он должен был предвидеть, что это обернется для нее проблемами, часть из которых она не в состоянии решить. Или, возможно, он как раз на это и рассчитывал — что, оказавшись в тупике, она примет решение, которое подсказали ей отец и мачеха. И что это рано или поздно положит конец его подпольному королевству? Чем больше она думала, тем больше эта мысль казалась ей убедительной. Но в цепочке ее умозаключений не хватало одного очень важного звена ответа на вопрос «почему». По какой причине Николаи мог пойти таким путем, чтобы покончить со своими грязными делами и раз и навсегда закрыть эту главу в истории семейства Голатти? И сколько она ни задавала себе этот вопрос, не могла придумать ничего правдоподобного.
Скупщик краденого не рассказал Винценцу ничего полезного. Сказал лишь, что он не слышал, чтобы Бальтазар пытался продать камень в виде семиконечной звезды или кольцо. Ни о чем подобном не знали и Кленц с Биргелем, которых он спустя какое-то время отыскал в церкви Святой Марии в Лизкирхене. Воскресная месса пробудила в портовых рабочих зверский аппетит, в чем Винценц убедился лично, пригласив их в таверну на Фильценграбен. А может быть, они просто воспользовались случаем взыскать с него дополнительную оплату за сведения, которые для него добыли.
— У Бальтазара есть сын, — сообщил Биргель, не переставая обгладывать куриную ногу. — Ему сейчас лет четырнадцать, может, пятнадцать. Он красивый парень, по крайней мере внешне. Но внутри такой же гнилой, как и его папаша. В основном трется рядом с большими шишками и оказывает им особые услуги, если вы понимаете, о чем я. А одевается и ведет себя так, что по нему и не скажешь.
Судя по всему, именно он подыскивал для отца новых клиентов. Умно придумано, ничего не скажешь. Кто заподозрит мальчугана с такой невинной мордашкой в чем-то подобном? Хотя со своей невинностью он уже распрощался. Насколько я слышал, сейчас этот мальчуган рвет и мечет, что кто-то порешил его отца.
— Кстати, у него и жена, оказывается, была. Только представьте себе, — сказал Кленц, уминая жирный пирог с мясом. От одного вида этого пирога Винценцу стало дурно. — Но ведь должно же было это отродье как-то появиться на свет. Она тоже плачется, что Бальтазара убили, хотя на самом деле, должно быть, рада, что избавилась от него. Не похоже, чтобы он относился к жене с большой любовью. По крайней мере, она выглядит так, будто он регулярно ее поколачивал. Но как бы там ни было, и мамаша, и сынок жаждут мести. На их месте я бы затаился, потому что вам, судьям, ничего не стоит выковырять эту семейку из их логова, как грязь из-под ногтей, и отправить на виселицу.
