На ее бледном лице выступили два красных пятна, указывающих на сильное волнение.
— Я потрясена и разочарована в тебе, Алейдис.
Пораженная ее словами, Алейдис выпрямилась.
— Разочарована?
— Да, мне трудно поверить, что ты задумала отказаться от фамилии моего отца. Мне кажется, что ты стыдишься его, и для меня это нестерпимо.
— Но Катрейн! — в ужасе воскликнула Алейдис. — Ты же знаешь, что это не так. Конечно, вернуть себе девичью фамилию — шаг смелый, но это не имеет никакого отношения к тебе или моим чувствам к твоему отцу. Я любила его, и ты это знаешь.
— Я тоже так считала. Но теперь… Как ты можешь так легко взять и отступить перед сплетниками? Имя Голатти всегда произносилось людьми с уважением. И в твоих силах вернуть эти времена. Но вместо этого ты предпочитаешь сдаться. Отказываясь быть Голатти, ты предаешь и отца, и меня.
Озадаченная резким тоном подруги, Алейдис попыталась ее успокоить.
— Я не отказываюсь ни от тебя, ни от твоего отца. Пойми, я просто хочу дать всем ясно понять, что вместе с Николаи умерло и его подпольное королевство, и мне будет проще это сделать, если на каждом углу не будут трепать мое имя. Потому что чем больше людей слышат его, тем больше обвинений и лжи выливается на нашу семью.
— Те же люди будут надсмехаться и поносить тебя, если ты вдруг вернешь себе девичью фамилию:
— Возможно, так оно и будет. Но этот шаг — послание. Если я и дальше буду именоваться вдовой Голатти, люди подумают, что все, боже упаси, осталось по-прежнему.
— Может, подумают, а может, и нет. Но ты опозоришь наш род, если отречешься от него.
— Нет, Катрейн, это не так, — возразила Алейдис, глубоко вздохнув, и замолчала, пытаясь разобраться в собственных мыслях. — Как бы мне ни было больно говорить, но это сам Николаи опорочил имя Голатти. Это была его воля и его решение создать себе подпольное королевство, причинять боль и страдания хорошим людям, чтобы умножить собственное богатство и влияние. Я никогда не смогу понять, как он дошел до такого и как эта темная сторона его натуры могла оставаться Для меня тайной. Ты знала об этом, но ничего мне не сказала. И все же ты никогда не сомневалась, что творимое им шло вразрез с законом человеческим и Божьим. И даже если я когда-нибудь смогу простить Николаи за это, то, продолжив вести дела под его фамилией, я не смогу примириться с собственной совестью.
Катрейн оскорбленно отвернулась.
— По-твоему, отец был злым жестоким чудовищем? Но он делал немало добра, помогал беднякам и приютам, жертвовал церквям. И он был добр и щедр к тебе, Алейдис.
— Это так, Катрейн, и я буду всегда об этом помнить. Но много из этого, похоже, было всего лишь ширмой. Откуда мне знать, что из этого он делал от всего сердца, а что — для отвода глаз, чтобы люди не узнали, каков он на самом деле. И если мне это трудно понять, каково должно быть жителям Кельна!
Сказав это, Алейдис поняла, сколько горькой правды было в ее словах.
— Если бы ты действительно любила его, ты бы боролась за то, чтобы очистить его имя! — Катрейн рывком поднялась и направилась к дверям. В дверном проеме она обернулась. — А я так надеялась! Это я упросила отца сделать тебя наследницей, потому что знала, что ты достаточно умна и сильна, чтобы справиться с этим. И вот как ты меня отблагодарила. Отвернулась от нас и отреклась от фамилии отца! — Отрывистым движением она вытерла слезу в уголке глаза. — Я очень разочарована, Алейдис, я была о тебе лучшего мнения.
— Катрейн!
Алейдис тоже поднялась, чтобы остановить подругу, но та уже вышла из кабинета, захлопнув за собой дверь. Преодолев секундное замешательство, Алейдис последовала за ней, но, распахнув входную дверь, отпрянула. Прямо перед ней стоял Винценц ван Клеве, который уже поднял руку, собираясь постучать. Он взглянул на нее, и в его и без того мрачном взгляде появилось что-то угрожающее.
— Госпожа Алейдис, — он прошел в дом, не дожидаясь приглашения. — Мне нужно с вами поговорить.
Удивленная его тоном и все еще не пришедшая в себя от обвинений Катрейн, она закрыла дверь на засов и повернулась к Винценцу, который замер посреди меняльной конторы. Сердце ее готово было выпрыгнуть из груди, а в горле застрял комок.
— Ну, говорите! Зачем пожаловали? Тоже хотите обвинить меня в ненадлежащем поведении? Сегодня вы в этом не одиноки, так что можете не сдерживать себя.
Брови ван Клеве поползли вверх.
— Понятия не имею, о чем это вы. Просто хочу задать несколько вопросов и ожидаю, что вы ответите на них правдиво.
И все же его взгляд был настолько грозен, что Алейдис невольно сделала полшага назад.
— Когда это я отвечала вам неправдиво?
— Надеюсь, ради вашего блага, что никогда, госпожа Алейдис. Однако сегодня я узнал кое-что, что может поставить под сомнение все, что когда-либо было сказано между нами. Поэтому вы окажете себе услугу, если немедленно расскажете правду.
— Госпожа, что-то случилось?
В дверях задних покоев, видимо, привлеченный гневным голосом судьи, появился Зимон. За его спиной маячил Вардо, взиравший на гостя с той же озабоченностью и настороженностью.
