Алейдис не знала, существует ли какой-то «тот свет» для собак. Священники утверждали, что, поскольку собаки не обладают душой, они не наследуют царствие небесное. Но у нее сложилось впечатление, что животные вообще и собаки с кошками в частности были личностями с неповторимыми характерами. Вряд ли такое было бы возможно, не надели их Господь душой. Руфус был предан Николаи. Возможно, именно поэтому, не в силах смириться с потерей хозяина, он решил, что и ему уже пора расстаться с бренной плотью. Когда Лютц опускал тело, завернутое в старое одеяло, в яму, даже на расстоянии было заметно, что он принимает смерть собаки близко к сердцу. Видимо, сказывалось то, что не так давно он пережил утрату хозяина. Впрочем, и без того все в доме были привязаны к Руфусу. Лютц несколько раз протер глаза и, перед тем как закопать яму, поправил одеяло.
Алейдис услышала шаркающие шаги по каменным плитам двора и сразу же догадалась, кто это, хотя посетитель еще не показался из-за угла дома. Ван Клеве, не здороваясь, опустился на скамью рядом с ней и пристально посмотрел на слугу.
— Что, еще одна смерть в доме Голатти?
Безрадостный голос полномочного судьи вызвал у нее странное ощущение. Наверное, такое чувствуют кошки, когда их гладят против шерсти. Волоски на затылке встали дыбом. Но она постаралась не обращать на это внимания.
— Наш старый дворовый пес околел.
— Руфус?
— Да.
Она с удивлением покосилась на ван Клеве. Тот слегка улыбнулся.
— Неужели вы думаете, что если мы с Николаи не были дружны; то я ничего, не знаю о нем и его домашних?
— Мне кажется, о нем вы знаете гораздо больше, чем я. Впрочем, в этом вы не одиноки. Похоже, мы с отцом единственные, кто понятия не имел, кем он был на самом — деле. Ну, может, еще Марлейн и Урзель, но они еще дети.
— Так значит, вы все-таки поговорили с отцом?
— Он с супругой был у меня вчера на ужине. Равно как и Катрейн и брат Николаи.
— И сегодня все они приходили на оглашение завещания.
Поймав на себе очередной недоуменный взгляд, он лишь пожал плечами.
— Я только что из ратуши. Эвальд фон Одендорп представил копию документа о начале выплаты ренты.
— Понятно.
Алейдис замолчала и снова перевела взгляд на Лютца. Тот вытирал пот с шеи. Легкий ветерок гнал по небу все новые и новые тучи. Судя по всему, к вечеру должен был пролиться дождь. Возможно, даже будет гроза.
— Тогда, думаю, вы уже знаете, как Николаи распорядился своим имуществом, — предположила Алейдис.
— Нет.
Полномочный судья откинулся на спинку скамьи и скрестил вытянутые ноги.
— Я предполагал, что вы расскажете мне об этом, поэтому не стал утруждать этим нотариуса. Он очень занятой человек.
— Николаи оставил Андреа без наследства.
Ван Кдеве снова выпрямился. Услышанное заинтересовало его.
— Дайте угадаю: вашему деверю это не очень понравилось.
— Он рвал и метал.
— Вряд ли стоило ожидать иного исхода.
— Вы полагаете? — подняла брови Алейдис.
Поймав на себе взгляд внимательных черных глаз, она вновь испытала странное ощущение, что ее гладят против шерсти.
— Вы и сами не слишком удивлены, так что, думаю, нет необходимости отвечать на этот вопрос.
— Я знала, что Николаи сильно расстраивался из-за Андреа, но что он зайдет так далеко, лишит его всех прав на наследство — этого я не ожидала.
— Я думаю, больше всех от этого решения выигрываете вы.
— У Николаи не осталось других родственников мужского пола, кроме сына Андреа Маттео. Ему он завещал немалую сумму. Эти деньги отданы под процент Совету. Проценты пойдут на выплату ренты. А когда Маттео станет достаточно взрослым, чтобы продолжить дело отца либо открыть собственную лавку, он сможет получить всю сумму. Мальчику всего шестнадцать, так что, вероятно, он еще несколько лет проходит в подмастерьях.
— Этого следовало ожидать.
— Бегинажу, в котором живет Катрейн, Николаи тоже отписал много денег, а дочери назначил ренту. Она расплакалась. Добрая душа не смогла сдержать слез, когда услышала…
— Услышала о чём? — впился в неё вопрошающим взглядом ван Клеве.
— Николаи, он…
Она не могла ни произнести, ни в полной мере осознать значение того, что открылось ей на оглашении завещания.
— Так он сделал вас главной наследницей? — в голосе ван Клеве послышалось весёлое недоверие.
Алейдис раздраженно взглянула на него.
— Давайте еще посмейтесь.
— Прошу прощения, но… — он покачал головой и провел пальцами по густым черным волосам, которые, как всегда, спадали непокорными волнами на плечи. — Конечно, вы и сами знаете, что были и куда более… разумные, скажем так, альтернативы.
— Такова его последняя воля. Видимо, на то были свои причины.
Какие, она пока и сама с трудом понимала.
— Он хотел позаботиться о жене и в этом стремлении превзошел все ожидания. За это над ним будут смеяться и после смерти.
— И надо мной тоже. Особенно если учесть, как было нажито это наследство. Или, по крайней мере, та его часть, происхождение которой следует искать, как нам доходчиво объяснил Андреа, в кельнском преступном мире.
— А я смотрю, вы открыли меняльную контору. Думаете, разумно оставлять подмастерьев распоряжаться там одних без присмотра?
— Нет.
