— Прости, дитя мое, но поверь моему опыту, на тех, кого презирают, не смотрят такими глазами. Однако если тебе удобнее думать, что он ведет себя так, потому что недоволен тобой, я не буду тебя переубеждать. Как вдова ты имеешь полное право оплакивать покойного супруга, сколько сочтешь нужным. И, разумеется, противиться каким бы то ни было ухаживаниям. Особенно со стороны мужчины со столь непростым нравом и противоречивой репутацией.
Алейдис вздохнула. Слова мачехи пробудили в ней чувство тревоги.
— Ты действительно заблуждаешься. Между нами вообще ничего нет. Ни с его стороны, ни с моей, если ты об этом.
— Хорошо, раз так, — сказала Криста и с любовью расцеловала ее в обе щеки. — В таком случае тебе следует быть осторожной, не позволять ему себя провоцировать и самой не подливать масла в тлеющие угли.
Не дожидаясь ответа, она разжала объятия и подозвала Зимона, который возник перед ними в мгновение ока с плащом Алейдис в руке.
Поскольку дом Йорга де Брюнкера стоял на улице Перленграбен за площадью Вейдмаркт, они сначала дошли до перекрестка с Ханненштрассе, стараясь избегать темных переулков. Отсюда рукой было подать до Шильдергассе, где им нужно было свернуть на восток. Не в силах унять переполнявший его гнев, Винценц напряженно молчал. Как он мог позволить себе так увлечься? То, что архитектор усомнился в его здравомыслии или, что еще хуже, упрекнул в скрытых мотивах, было неудивительно, учитывая, как бестактен и несдержан на язык он был сегодня за ужином. Такое поведение не красило его ни как гостя, ни тем более как полномочного судью. Обнаружив в тесном семейном кругу де Брюнкера мастера Клайвса, он испытал странную неприязнь, которая и сейчас подпитывала его недовольство. Алейдис молча шагала рядом, и он надеялся, что она не будет продолжать эту тему. Однако тишина продлилась недолго. Когда они достигли перекрестка с Ханненштрассе и свернули, Алейдис резко остановилась и сердито нахмурилась.
— Прекратите.
Не совсем понимая, что именно в нем вызвало у нее возмущение, ван Клеве тоже остановился.
— Что вы имеете в виду?
— Оставьте мастера Клайвса в покое. Что вы к нему прицепились? Он добрый друг нашей семьи и заслуживает, чтобы с ним обращались со всем уважением. Особенно это касается гостей, которые являются без приглашения на ужин к моему отцу.
Он смерил ее ледяным взглядом.
— Я советую вам сменить тон и впредь тщательней выбирать слова. Я не напрашивался на ужин, а всего-навсего хотел оказать вам услугу, о которой вы сами меня попросили, и поведать о ходе расследования. Если бы я этого не сделал, самое позднее завтра вы обвинили бы меня в пренебрежении вашими желаниями или даже вашей персоной.
— Хороша услуга. Вы приходите в чужой дом, бросаетесь на других мужчин, как сорвавшийся с цепи пес, так что даже моя мачеха начинает подозревать, что вы просто ревнуете меня к мастеру Клайвсу. Я вполне могу обойтись без таких услуг.
Винценц остановился.
— Ваши отношения с мастером Клайвсом, какова бы ни была их природа, мне абсолютно безразличны, госпожа Алейдис.
— Так ли это?
— Раз я говорю, значит, так.
— Значит, неоднократные упоминания о вашей излюбленной панацее никак не были связаны с его присутствием?
— Упоминания о чем, если позволите?
— О панацее от всех бед, которые могут постигнуть женщину.
— Брак — это ни в коем случае не панацея.
— Ага, значит, вы прекрасно понимаете, о чем я, — торжествующе улыбнулась она. — Существует ли мужское подобие Цирцеи?
— Ничего не понимаю.
— Правда? Значит, мне придется задуматься, стоит ли называть вас так в будущем. Хотя мне не нравится, как вы демонстрируете свое мужское превосходство, его оказалось достаточно, чтобы вызвать интерес у моих родителей. И теперь мне интересно, чувствуете ли вы себя вынужденным, возможно, из-за желания вашего отца, использовать склонность, пусть даже притворную, для достижения мира, который вы недавно провозгласили между нашими семьями.
Ему потребовалось мгновение, чтобы уловить, к чему она клонит.
— Да вы, верно, спятили! — негодующе фыркнул судья. — Неужели вы полагаете, что я соблазнюсь на такое непотребство?
— Если дело касается денег или власти, люди без труда идут на любые гнусные ухищрения.
— Как и прежде, вы приписываете мне только самые низменные побуждения.
Она медленно тронулась с места.
— Вероятно, я начинаю перенимать вашу способность видеть мир и людей в нем исключительно в черном цвете.
— А вы хотели бы, чтобы я был добреньким и говорил лишь то, что вам приятно?
— Ради всего святого, не пытайтесь притворяться, что вас заботит, чего бы я хотела, господин ван Клеве. А то напугаете меня еще больше.
— Вы говорите мне о страхе? — он схватил ее за руку.
— Отпустите меня!
Ван Клеве пропустил ее требование мимо ушей.
— Так вы все еще боитесь меня.
— Я этого не говорила!
Алейдис бросила быстрый взгляд на Зимона, который следовал за ними на почтительном расстоянии, но тот не спешил вмешаться.
Она попыталась высвободиться, но Винценц сжимал ее руку как клещами.
