…Вчера Сашка устроила ему русскую баню. Побрызгала на камни водички с пивом, веничком постегала, потом в купель ледяную. Он заснул около нее младенческим сном, уткнувшись ей в грудь. Последней мыслью перед тем, как упасть в колодец сна, была мечта, чтобы эти крепенькие любимые сиськи распирало от прибывающего молока, и тогда он припал бы к набухшему соску и пил, пил, сливаясь с ней в одну любовь, одно тело, одну жизнь…
— Эй, почему меня не трахнула перед сном? — маслено проворковал он, едва открыв утром глаза и ощутив, как в теле раскачивается амурная волна молодецкой силы.
— Ты был такой сонный. Я поняла, что тебя уже не поднять, — сладко потягиваясь, хихикнула Сашка.
— Ну иди ко мне.
— И не подумаю. Иди сам. Сегодня ты дежурный…
«Древнегреческой» головой решили заняться после ужина. Сашка предлагала после обеда, но Глеб сознательно оттягивал удовольствие.
Мрамор уже давно лежал в черноземе — пора извлекать его на свет. Испытание землей было последним, что приходилось переносить каменным головкам перед тем, как выставляться в номинации «археологические находки». А первой Сашкиной заботой было раздобыть старый сколок — ведь новый камень для этой цели не годился. Требовался выветренный, поживший как на трескучем морозе, так под палящим солнцем. Замечательно подходили куски очень старых могильных надгробий, скульптуры… Был у Сашки такой человечек, который доставлял ей это по частям из родного своего Мурома, где «расчищал» полуразрушенное церковное кладбище. Зная высокие Сашкины требования, он отбирал только первосортный мрамор — именно с таким работали античные мастера.
На «греческие» головки Сашка сначала наносила повреждения. Как правило, отбивала кончик носа, уха или подбородка — то, что действительно страдает в первую очередь в древней скульптуре. Потом травила кислотами. Для большей достоверности покрывала часть головы толстой коркой, какая появляется иногда на камне, тысячелетия пролежавшем в известковой почве. Для имитации корки у Сашки тоже был свой собственный рецепт. В ход шли цемент, алебастр, воско-канифольная мастика, скипидар и даже простая уличная грязь. Затем она разогревала головки в муфельной печи и, не давая остыть, опускала в холодную воду, отчего поверхность камня покрывалась мельчайшими паутинными трещинками.
Уже и этого было достаточно для придания скульптуре вполне античного вида. Но Сашка была мастером детали и на обработку мрамора сил не жалела. Чтобы он приобрел чуть желтоватый оттенок, зарывала уже готовые шедевры во влажный чернозем…
Отмыв от грязи сильно подревневшую головушку, она промокнула ее полотенцем, втерла в камень немного сухой земляной пыли и посмотрела критически на свое творение. Рисунок трещинок, еще резче проявившийся на мраморе, словно опалил его временем веков. Очень эффектно! Особенно в сочетании со знаменитой «архаической улыбкой» — первой попыткой античных мастеров оживить лицо скульптуры.
— Ну как?
Глеб стоял чуть сбоку от Сашки, одной рукой опираясь на спинку ее кресла, другой — на край рабочего стола, и так внимательно следил за ее движениями, что перед глазами поплыли круги. Он с наслаждением втянул в себя аромат сдобренного какой-то гадостью чернозема и зажмурился.
— Хочу тебя.
— Подожди! Дай руки-то вымою. Грязные ведь!
— Нет, не могу ждать. Если прямо сейчас тебя не трахну, умру.
Быстро и нетерпеливо он стал расстегивать ее блузку. Дутая перламутровая пуговичка, не выдержав напряжения, оторвалась и томно застучала о каменный пол…
— Алло… — Сашка взяла трубку и взглянула на часы. Час ночи почти. Кому это там неймется? — Привет тебе!..
…Вставай, Глеб, и быстро иди к Альбинке! Татьяна Павловна умерла.
Кажется, никогда еще похороны пожилой домохозяйки, вдовы не собирали такого количества важных персон на черных лимузинах, как похороны Татьяны. Накануне каждому из них звонил Глеб и произносил один и тот же текст: «Умерла моя теща. Представь, любил. Завтра похороны. Приходи, старик, поддержать меня. Поминки в «Праге»…»
Если обращение звучало на «вы», слово «старик» опускалось — вот и вся разница.
Альбину VIP-обзвон обошел стороной — муж разговаривал со своей половины дома. Поэтому, когда на похоронах она увидела толпу мало или вовсе не знакомых ей людей, для которых смерть ее матери не значила абсолютно ничего, она пришла в отчаяние. Последней каплей стали два огромных роскошных венка, стоящих у гроба; один из белых роз, другой из красных, с надписями на лентах: «От депутатов Государственной думы» и «От Совета Федерации».
— Как ты мог устроить этот цирк! Ты просто не имел права! — еле сдерживала она рыдания.
— Что тебе не нравится? Конечно, мои коллеги были не самыми близкими друзьями Татьяны Павловны, но многих из них она принимала на своем дне рождения у нас дома. И между прочим, не отказывалась от их материальной помощи. — Глеб наклонился совсем близко к уху жены, чтобы их перепалку не заметили со стороны.
— Что мне не нравится? — переспросила Альбинка. — Мне ты не нравишься! Очень сильно. — Она закусила губу и приложила к глазам платок.