На фоне четырех выбитых окон смутно вырисовывались очертания четырех фигур. Но меня тревожили не сами фигуры, а то, что они держали в руках, – злобные рыла и барабанные магазины четырех пистолетов-пулеметов. Пятый из прибывших в зеленой тропической униформе и зеленом берете на голове стоял в дверном проеме и баюкал в руках автоматический карабин.
Стало понятно, почему Каррерас не колеблясь приказал нам бросить оружие. Мне это показалось отличной идеей. Шансов взять верх у нас было ровно столько, сколько ухватить последнее мороженое на детском празднике. Я уже начал убирать палец с курка, когда, не веря своим глазам, увидел, как капитан Буллен вскидывает свой кольт на стоящего в дверях вооруженного человека. Преступное, самоубийственное безумие. То ли он действовал бездумно, на голых инстинктах, то ли был ослеплен жгучей горечью разочарования человека, осознавшего, что потерял все козыри, которые были у него на руках. Можно было догадаться, мелькнула у меня дикая мысль, уж слишком он был спокоен и хладнокровен. Значит, предохранительный клапан все же сорвало.
Я хотел его окликнуть, остановить, но было уже поздно, слишком поздно. Резко оттолкнув Тони Каррераса в сторону, я попытался добраться до Буллена, чтобы выбить оружие из его рук, но опоздал. Опоздал на целую жизнь. Тяжелый кольт грохотал, его подбрасывало от отдачи, а человек в дверях, которого не посетила нелепая мысль о возможности сопротивления, медленно выпускал пулемет из безжизненных рук и заваливался куда-то назад, в темноту.
Человек за ближайшим к двери окном навел свой пулемет на капитана. В ту секунду Буллен был самым большим дураком на свете, сумасшедшим самоубийцей, но даже при всем этом я не мог допустить, чтобы его пристрелили на месте. Не знаю, куда вошла моя первая пуля, но вторая, должно быть, попала в пулемет. Я видел, как он подпрыгнул, как будто вздернутый невидимой рукой. Тут прогремела бесконечно длинная оглушительная пулеметная очередь. Третий стрелок полностью выжал спуск и удерживал его в нажатом положении. Что-то с силой и массой падающего отбойного молотка ударило в левое бедро, отбрасывая меня к барной стойке. Я ударился головой о тяжелую латунную перекладину у подножия стойки, и грохот стрельбы стих.
В воздухе была разлита вонь пороха и могильная тишина. Еще до того, как ко мне полностью вернулось сознание, я их уже чувствовал – порох и нездешнюю тишину. Медленно открыл глаза, с трудом сел, прислонившись спиной к стойке, потряс головой, чтобы прийти в себя. Понятное дело, совсем забыл о своей шее, зато прострелившая ее острая боль разом прочистила мне мозги.
Первым, за что уцепилось вернувшееся сознание, были пассажиры. Все они лежали, вытянувшись на ковре, и не шевелились. На какое-то ужасное мгновение мне показалось, что они мертвы или прощаются с жизнью, скошенные очередями из того строчащего пулемета. Потом заметил, как мистер Гринстрит, муж мисс Харбрайд, слегка повернул голову и оглядывает комнату настороженным и оторопелым глазом. Мне был виден только один глаз. В любое другое время я бы нашел это ужасно, уморительно смешным, но сейчас мне было совсем не до смеха. Видимо, пассажиры догадались лечь на пол, хотя куда вероятнее, что в тот миг, когда затрещали пулеметы, они упали, ведомые инстинктом самосохранения, и только теперь осмеливались поднять голову. Я заключил, что пробыл без сознания не дольше нескольких секунд.
Скосил взгляд вправо: оба Каррераса стояли там же, где и раньше, только Тони Каррерас сейчас держал в руке револьвер. Мой револьвер. За ними, сбившись в кучу, лежали и сидели на полу Сердан, подстреленная мною «сиделка» и еще трое.
Томми Уилсон, улыбчивый, душевный, не знавший уныния Томми Уилсон, был мертв. Не рассказывать ему больше о своих приключениях на берегу.
Мне и без старого доктора Марстона и его потуг что-то рассмотреть близорукими глазами было ясно, что Уилсон мертв. Он лежал на спине, и, насколько я мог видеть, у него была разворочена грудь. Должно быть, он принял на себя основной удар пулеметных очередей. А ведь Томми даже не успел взяться за оружие!
Рядом с Уилсоном на боку лежал Арчи Макдональд. Мне показалось, что лежит он неподвижно, слишком уж неподвижно. Я видел его только со спины. Может, его жизнь унесли пули, выпущенные из того же пулемета, из которого застрелили Томми Уилсона. Я видел, как кровь, залившая его лицо и шею, медленно впитывается в ковер.
Капитан Буллен же, напротив, сидел. По крайней мере, он еще не отдал богу душу, но я бы и медного фартинга не поставил на то, что у него есть хоть малый шанс задержаться в стане живых. Он находился в полном сознании, его рот кривился в неестественной улыбке, а побелевшее лицо было искажено болью. От плеча и почти до пояса его правый бок был залит кровью, залит настолько, что нельзя было определить расположение пулевых отверстий, но вздувшиеся на перекошенных губах ярко-красные кровавые пузыри я все же заметил. Это значило, что у него прострелено легкое.
