Выжить-то я выжил, но вовсе не благодаря, а скорее вопреки обращению, которому подвергся по пути в судовой лазарет. Медотсек на «Кампари» находился по левому борту двумя палубами ниже гостиной. На втором трапе один из тащивших меня парней поскользнулся и упал, дальше у меня провал в памяти до того момента, когда я очнулся на койке.
Как и любой другой отсек «Кампари», лазарет обставили, не считаясь с расходами. Это было просторное помещение, двенадцать на шестнадцать футов, с привычным для этого судна персидским ковром во весь пол и стенами в пастельных тонах, украшенными фресками с изображениями катания на водных лыжах, плавания и прочих спортивных развлечений обладателей отличной физической формы и крепкого здоровья – хитрая задумка, призванная побудить у тех несчастных, кто попал на одну из трех коек лазарета, острое желание поскорее встать на ноги и немедля оттуда убраться. Идиллическую картину портили разве что сами койки, поставленные изголовьем к окнам: это были обычные железные больничные койки, единственной уступкой хорошему вкусу которых являлось то, что их выкрасили в те же пастельные тона, что и переборки. В дальнем от двери углу помещения стоял рабочий стол Марстона с парой стульев; ближе к двери вдоль внутренней переборки располагалась кушетка с регулировкой высоты, она использовалась при осмотре пациентов или, при необходимости, несложных хирургических манипуляциях. Дверь между кушеткой и столом вела в два помещения поменьше: кладовую для хранения медикаментов и зубоврачебный кабинет. Я знал это, потому что недавно проторчал в стоматологическом кресле с три четверти часа, пока Марстон занимался моим сломанным зубом. Воспоминание о пережитом там останется со мной до конца моих дней.
Сейчас все три койки были заняты. Капитан Буллен лежал на ближайшей к двери, боцман на соседней, а я в углу, напротив стола Марстона. Под всех нас были подложены клеенки. Марстон склонился над средней койкой, осматривая колено боцмана. Рядом с ним, держа поднос с лотками, тампонами, инструментами и бутылочками с какими-то неизвестными жидкостями, стояла Сьюзен Бересфорд. Смертельно бледная. Я смутно удивился, увидев ее здесь. На кушетке сидел молодой парень, которому явно не мешало бы побриться. Он был одет в зеленые брюки, зеленую, покрытую пятнами пота рубашку с погонами и зеленый же берет. Его глаза были полуприкрыты, от зажатой в углу рта сигареты спиралью вился дымок, рука сжимала автоматический карабин. Интересно, сколько молодчиков и с каким количеством автоматических карабинов было расставлено по всему «Кампари»? То, что на присмотр за троими увечными вроде меня, Макдональда и Буллена выделили отдельного человека, говорило либо о том, что людей у Каррераса имелось в избытке, либо о том, что он крайне опаслив. А может, и о том, и о другом.
– Что вы здесь делаете, мисс Бересфорд? – спросил я.
Вздрогнув, она подняла глаза, и инструменты на подносе в ее руках звякнули.
– Как же я рада! – произнесла девушка так искренне, словно и правда обрадовалась. – Я думала, я… Как вы себя чувствуете?
– Так же, как и выгляжу. Почему вы здесь?
– Потому что она мне нужна, – ответил за нее док, медленно выпрямился и потер поясницу. – Когда имеешь дело с подобными ранами, без помощника не обойтись. А медицинские сестры, это вам для справки, Джон, обычно молоденькие и женского пола. На «Кампари» таких всего две. Мисс Бересфорд и мисс Харкорт.
– Что-то я не вижу тут мисс Харкорт. – Я попытался представить себе роскошную молодую актрису в роли Флоренс Найтингейл[12], но мое воображение оказалось не в силах воспроизвести столь абсурдную картинку. Я даже не смог представить ее в этом образе на экране.
– Она тут была, – коротко бросил доктор. – Упала в обморок.
– Молодец! Как боцман?
– Я бы попросил вас помолчать, Джон, – строго сказал он. – Вы потеряли много крови и очень ослабли. Пожалуйста, поберегите силы.
– Как боцман? – повторил я.
Доктор Марстон вздохнул:
– С ним все будет в порядке. В том смысле, что опасности для его жизни нет. Должен отметить, что у боцмана поразительно толстый череп. Он его и спас. Сотрясение, конечно, имеется, но обошлось без трещин. Насколько я могу предположить. Без рентгена сказать трудно. Дыхание, пульс, температура, давление – ничто не указывает на серьезную травму мозга. Меня куда больше беспокоит его нога.
– Нога?
– Пателла. По-вашему, коленная чашечка. Полностью раздроблена, не восстановить. Сухожилия порваны, берцовая кость сломана. Ногу словно распилило пополам. Должно быть, в нее попало несколько пуль. Проклятые убийцы!
– Требуется ампутация? Вы же не думаете…
– Никакой ампутации. – Он раздраженно потряс головой. – Я удалил все осколки, которые смог найти. Придется либо сращивать кости, и тогда нога станет короче, либо накладывать металлическую пластинку. Пока рано говорить. Но одно могу сказать твердо: это колено сгибаться не будет.
– То есть он останется хромым? На всю жизнь?
– Мне жаль. Я знаю, вы близкие друзья.
– Значит, с морем для него покончено?
