– Ой, тятя, мы ведь почти у самого леса. Как же ты дошел?
– Господь, видать, помог.
– Да, лес этот. Узнаю его.
– Теперь жилище наше отыскать бы. Глазоньками смотри, Митенька.
Наконец путники вышли на поляну, где была заимка. Из трубы поднимался дымок.
– Печку кто-то топит, – обрадовался мальчик. – Видать, кашку варит. Может быть, дядя Оглобля с дядей Колодой вернулись?
– Вряд ли, – с сомнением покачал головой Николаша, – они сейчас в поле от зари до зари трудятся. Чужой человек это. Заимка ведь не куплена, кому нужно, тот и останавливается. Лишь бы человек добрый попался, не прогнал.
Плечом Николаша открыл дверь. Митя огляделся. Через маленькие окошки свет ровными дорожками проникал в дом. Печь действительно топилась. Рядом стояла женщина, опершись на ухват, и смотрела на уголья, мигающие красными и оранжевыми огоньками.
– Здравствуйте, люди добрые, – сказал Николаша, входя, – не гоните нас, бедных путников, дайте передохнуть немного.
Женщина выпрямилась, ухват, громыхнув, упал на пол.
– Коля! Ты ли это?
– Неужто опять знакомца встретил, – удивился Николаша, – до чего же мир тесен. Ты кто?
– Агашка я, Коленька. Что с тобой случилось, милый человек?
– А то ты не знаешь, – злость вскипела в Николаше, – встретилась бы ты мне раньше, змея подколодная. Дала травку, «прозора» называется, глаза после нее огнем жгло, ослеп я.
– Ох, Коленька, так ее чары быстро проходят, ты давно прозреть должен. Не навсегда же ты зрение потерял.
– Год уже ничего не вижу. Хорошо, малец мне помогает, да и он, видать, скоро меня покинет. Собака его покусала.
Агашка торопливо подошла к Николаше, взяла мальчика из его рук, уложила на лавку, на которую был постелен тюфяк. Митя вскрикнул.
– Ты что делаешь, Агашка! Не тронь мальца! Ему сегодня знаешь как досталось!
– Знаю, Коленька. Плечико я ему вправила, вывихнуто было, теперь кровь надо остановить, не то истечет весь.
– Так чего ждешь?
– Травы мне нужны, они в этом лесу растут.
– Ох, Агашка, можно ли тебе доверять! Изведешь Митеньку.
– Зачем так плохо обо мне думаешь? Разве не я тебя спасла?
– Так сходи и принеси что надо, чего медлишь.
– Ты ж только ослеп, а со слухом у тебя вроде все в порядке, – усмехнулась Агашка. – Слышишь, цепь брякает? На цепи я с ошейником сижу, как собака. Цепь длинная, во двор выхожу, а дальше – нет. Но здесь поблизости нужные мне травы не растут. Так что иди, миленький, в лес, я тебе аукать буду, на мой голос возвратишься. Поторапливайся, Коля, плохо твоему мальчику.
Трижды ходил Николаша в лес и приносил охапки, но лишь на третий раз из вороха травы Агашка выбрала нужную. Она промыла Мите раны, положила на них листочки, остановила кровь.
– Чего он молчит, – заволновался Николаша, – без чувств, что ли?
– Спит, – объяснила Агашка, – это хорошо, сейчас для него сон – лучшее лекарство. Потом я его отварчиком попою. Ты не переживай, раны у него не глубокие, испугался больше. На тебя похож. Сын, что ли?
– Какой там сын, – махнул рукой Николаша. – Просто мальчик, горе с ним вместе мыкаем. А дороже сына он мне стал.
Агашка усмехнулась.
– Поешь, Коля, – пригласила она гостя, – у меня похлебка готова.
– Не хочу, пусть Митя поест.
– Всем хватит, и тебе, и Мите твоему, и мне. Добрые люди полмешка пшена здесь оставили, я его варю, а то с голоду бы померла давно. Только хлеба не пекла. Есть ржи немного, на крайний случай берегу.
– Ничего, я привычный.
Николаша зачерпнул ложкой варево, цепь опять брякнула.
– Агашка, кто ж тебя привязал? Ты ж человек, а не пес, чтобы дом сторожить.
– Сейчас все я тебе расскажу, миленький. Ты похлебку кушай, а сам слушай. Расскажу, что со мной случилось, когда я ушла от купца. Из лавки после разговора с тобой выскочила, как в тумане блудила, где была, что делала – не помню. Узел со своими пожитками где-то оставила. Домов в городе много, а ни в одном меня не ждали. Ходила я по улицам дотемна, в окна заглядывала, смотрела, как люди в теплых комнатах чай пьют, смеются, разговаривают, – хорошо им, уютно. Хотела было к кому в услужение наняться или переночевать напроситься – прогнали. Очнулась на мосту: река замерзшая, ночь, звезды светят, холодно. И так одиноко мне стало, оперлась я на перила моста и заплакала в голос.
«Сдурела, что ли, девка? Иль жизнь тебе не мила?» – кто-то схватил меня за руку.
Оглянулась – стоит передо мною мужичок, не старый, но уже и не молодой. И как же я рада была живую душу увидеть! Заплакала пуще прежнего, а он похлопал меня по плечу и сказал: «Будет, будет, хорошая».