– Оладушкино? Да, эту деревню отыскать непросто. А вот Блиновка здесь поблизости. Прямо на краю деревни живет красавица, то ли вдовица, то ли брошенка, я на ней женюсь. Изба у нее справная, и сама работница хоть куда. Опять же сам староста у нее в кумовьях. Какое прошение составить – к ней бегут, за советом – тоже. По деревне идет – засмотришься, воду несет – ведра не качнутся. Заживем мы с ней славно. А то смеются надо мной в деревне, обидными словами обзывают, говорят, что дурак, ни на что не годен. А в чем моя дурость? Денежки-то в моем кармане позванивают. Слыхали? – Гришаня побренчал целковыми. – Соседи спину на полях гнут, пот рукавом утирают, а я чайку попью с хорошим человеком – и утром с прибылью. Ну и кто из нас дурак? – Гришаня захохотал.
– Так ты людей сонным зельем опаиваешь и грабишь! А теперь на несчастную женщину глаз свой подлый положил. – Николай в гневе сжал кулаки.
– Ты, слепаня, кричи, да меру знай. Забыл, как в болоте купался? – Но голос Гришани дрогнул, и Николаша догадался, что тот его побаивается.
Гришаня взял мешочки с сонным и приворотным порошками, положил за пазуху.
Дождь бил по крыше, гремел гром. Агашка поставила на стол самовар.
– Утром все вместе в Митину деревню отправимся, – сказал Николаша. – Цепь разомкни. Агашку мы здесь не оставим.
– Размечтались. – Гришаня с шумом отхлебнул чаю из чашки. – Мне этот малец без надобности, свои деточки появятся, лишний рот кормить резону нету. Вот заявитесь вы к моей зазнобе, все как на духу расскажете – она и замуж за меня не пойдет. Я утра ждать не буду, прямо сейчас в путь отправлюсь. Гроза, а дрова под навесом сухие, быстро займутся, жарко. Никто на поджог не подумает, все решат, что молнией запалило.
– Ты что удумал? – Николаша шагнул на голос, сгреб Гришаню за ворот рубахи и с силой тряхнул.
Зубы Гришани клацнули.
– Да в тебе весу три пуда, а туда ж себе, грозишься. Ворона под кустом тебя испугается, а не я.
Николаша отвесил Гришане затрещину, отчего тот, упав на пол, перекувырнулся через голову и подкатился к порогу. Что-то звякнуло.
– Ну все, разозлили вы меня. – Гришаня резво вскочил на ноги и прыгнул к двери. – Попросили бы, в ножки бы покланялись, я, может, и простил бы вас. А теперь – накажу по своему разумению. А ты, сопляк, знай, – Гришаня обратился к Мите, – Блиновка твоя деревня называется, а не Оладушкино, и женюсь я на твоей матери. А чтоб она сговорчивей была, Агашка мне приворотного порошка приготовила.
– Врешь ты все! – крикнул Митя. – Никогда мамка за тебя замуж не пойдет. Безвредный этот порошок, Агашка сама сказала, что травы-муравы в него намешала. Не получится у тебя мамку околдовать. Правда ведь, тетя Агаша?
Митя повернулся к Агашке и увидел ее белое от страха лицо.
– Правда? – повторил Гришаня. – Выходит, предала ты меня. Я ж тебя спас тогда на мосту, заботился о тебе, работу давал, чтоб с голоду не померла.
– Спасибо, родимый, – буркнула Агашка, – от твоей заботы собакой на цепи вою.
– А ты полай, полай, тогда прощу. Ну? Давай! Ав-ав-ав, тяф-тяф.
– Вот и видно, что ты пес шелудивый, – усмехнулся Николаша. Он шагнул вперед, но Гришаня успел выскочить за дверь. Николаша ударил дверь плечом, но она, сбитая из дубовых досок, даже не дрогнула.
– Поленом подпер, теперь жди беды, – сказала Агашка, – не выпустит он нас живых.
– Дымом запахло, – сказал, потягивая носом, Митя. – Видать, молния в дерево попала.
В окошке показался и тут же спрятался огненный язык.
– Дрова поджег, что под навесом сохли, – ахнула Агашка. – Сжечь нас решил!
– Ой, мамочка, мамочка, – запричитал Митя, – как умирать-то не хочется!
Николаша тщетно пытался выбить дверь.
– Григорий Федотович, выпусти! Пожалей ты нас, горемычных! – крикнула Агашка.
Ей никто не отвечал. Дым наполнял избу.
Агашка упала на колени перед иконой Николая Угодника, прижала руки к груди и зашептала:
– Батюшка, святый угодниче Божий, помоги нам избегнуть злой участи. А если суждено погибнуть – дай силы достойно встретить последние минуты.
Агашка несколько раз ткнулась лбом в пол, отвешивая поклоны.
– Ой, обо что я ударилась, – проговорила она, потирая ушибленный лоб.
– Мы сейчас сгорим, а ты об ушибах думаешь, – сказал Николаша.
Митя прижимался к названому отцу.
– Нет, подожди, Коля, погибать. Угол темный. Сколько раз я пол здесь намывала, а ничего не видела. Кольцо железное. Об него я лбом и ударилась.
Агашка быстро вскочила с колен, взяла со стола нож, поддела им кольцо.
– Крышка тяжелая, помоги, Коля, поднять.
Николаша рванул за кольцо, и Агашка ахнула.
– Ход потайной. Видать, разбойники себе для отступления выкопали. Ступеньки вниз ведут, холодом тянет. Быстрей, лезьте в него, а то задохнетесь здесь.
– А ты как же, Агаша? – спросил Николаша.
– Меня крепко цепь держит, не вырваться. Ты ж сам сколько раз ее разбить пытался. Судьба у меня такая, неласковая. Короткая моя жизнь была и безрадостная. Но оттого, что помогу вам спастись, – на душе светло и весело. Бегите. Помни, Коленька, не навсегда ты ослеп, вернется к тебе зрение непременно. Прости меня за все.
– И ты меня прости, Агашка.