Не раздумывая, Малаша отодвинула засов и отворила дверь. На пороге стояла сгорбленная фигурка, закутанная в пуховый платок.
– Впусти переночевать, милая. Место не пролежу, лавку не просижу. Не нужна мне перина, соломы дашь – и на том спасибо. А я тебя повеселю, сказочку расскажу. Все тебе поведаю, о чем сама ведаю.
– Заходи, бабушка, – радушно пригласила Малаша, – садись поближе к печке, погрейся, сейчас я тебе чайку налью, у меня и пирог с кашей есть.
– Пирог, говоришь, – странница размотала платок и стряхнула с него снег, – это хорошо, давно я пирожков не едала, коли косточку дадут – ее глодала, чаще бранным словом угощали, злыми собаками пугали. Тяжко нам, путникам, приходится, но и добрых людей в мире много водится.
Старушка села у печки, приложив озябшие ладони к ее теплому боку. Свет лучины падал прямо на ее лицо, и Малаша невольно вскрикнула от ужаса. Лицо странницы было покрыто гноящимися язвами, глаза слезились, губы запеклись.
– Испугалась, деточка, – пытливо вгляделась в молодую женщину старуха, – не выгоняй меня на холод, хорошо у тебя, теплышко. Нет, – продолжала она, – ты не выгонишь, не посмеешь, метку-то за грех матери до сих пор на лице носишь.
Малаша провела рукой по лицу, дотронулась до своего уродливого носа.
– Иди, бабушка, к столу, – пригласила она. – Поешь, а я пока воды поставлю согреть, искупаться тебе надо, рубаха твоя стирки и починки требует.
– Побрезговали мною твои односельчане, – пожаловалась старушка, – никто не пустил: ты, говорят, заразная, а у нас деточки малые. Велели на край деревни идти, сказали, что там одинокая женщина живет.
– Правда, никого у меня нет, – прошептала Малаша, – ни мужа, ни сына.
Она поставила чугун с водой в печь и, когда вода согрелась, наполнила корыто.
– Раздевайся, бабушка, искупаю тебя. Небось давно не мылась.
– Ох, давно, деточка, летом иной раз в речке поплескаюсь, какое мне еще купание. Вши меня замучили, всю искусали.
– Я твои вещи на мороз вынесу, мою рубаху наденешь.
Зама́шным в старину называли домотканый холст, сделанный из волокна конопли.
Странным показалось Малаше то, что вода после купания старухи была прозрачной, будто никто в ней и не мылся, и мыла как был целый кусок, так и остался. Старушка, довольная, порозовевшая, переодетая в Малашину рубаху, села за стол к пыхтящему самовару.
– Хороши у тебя пироги, Малашенька, – похвалила она хозяйку.
– Сына каждый день жду, потому и пеку. Самой-то есть не больно хочется. Потом ребятишкам раздаю.
– Милостынею себя спасешь. – Старушка поднесла очередной пирог к беззубому рту.
Но сколько пирогов ни брала странница, их не становилось меньше.
После ужина старушка потянулась и зевнула, прикрыв рот ладошкой.
– Заморилась, спать хочется, куда положишь-то меня?
– Полезай на печку, бабушка, на теплых кирпичах косточки погреешь.
– Да ты что говоришь-то? – возмутилась старушка. – У тебя же там дед с внучком спят. Дед сопит, а внучок посапывает, слышь, как в четыре ноздри наигрывают.
– Не хочешь на печку – на сундук положу, на перинку мяконькую.
– Ума ты, что ли, лишилась? Ты же с мужем там спишь!
– С каким мужем? – оторопело переспросила Малаша.
– Замуж-то ты выходила? За красивого, высокого, кучерявого. Он на перинке и почивает.
– На лавку ложись, бабуля.
– На лавку сама ложись, отдохни маленько, сердечко-то измаялось, истерзалось. Последнее испытание тебе предстоит, потерпи еще, за твою доброту, за то, что прокаженную приветила, снимется с тебя проклятие.
Старушка погладила Малашу по голове, и на молодую женщину снизошел такой покой, какого она не испытывала давным-давно, с тех самых пор, как могла приклонить голову на доброе плечо своего отца. Тихая радость объяла Малашу, она засмеялась, укладываясь на лавку, закрыла глаза и сквозь сомкнутые ресницы увидела странную картину. Старушка распрямилась, ее лицо очистилось и стало светлым, словно сияющим. Лицо менялось, и Малаша сама не могла понять, кто перед ней: то ли странница, учившая ее вязать кружевные платки, то ли старица Минадора, спасшая ее в трудную минуту. Сон овладел молодой женщиной, впервые за долгое время она спала крепко и без тревог.
Голодная корова мычала в хлеву, куры, не получившие зернышко, жаловались петуху. Пышный хвост петуха переливался, гребень яростно рдел, и хозяйке непременно досталось бы, войди она в эту минуту в курятник. Но хозяйка продолжала безмятежно спать, пока солнце не послало свой лучик разбудить нерадивую.
– Ой, что это я припозднилась, – вскочила Малаша, – сроду так поздно не поднималась.
Изба была пуста, вчерашней гостьи и след простыл.
– Видать, не решилась меня будить, не попрощавшись ушла, – посетовала Малаша.
Она накормила животных, села было за прялку, но не было сил даже на эту простую работу. Испарина покрывала лоб, сердце часто билось, грудь теснило, все тело болело. Малаша опять прилегла. В сенях загрохотало.
«Марфуша пришла, – догадалась Малаша, – она без музыки ни разу еще не заявилась, обязательно что-нибудь да опрокинет».
Действительно, в избу вошла Марфушка.