— А куда ей деваться? Три мужика дома, и все есть хотят… А я, бабки получим, айпад хочу ребятам купить, — мечтал Лёня, — давно ноют, у всех есть, у всех есть… Куплю.
— А я рвану отдохнуть… К себе в деревню. Да и крышу надо перекрыть, старую, дедову еще. В избе-то главное — чтобы крыша не текла, — размышлял Вася. — А ты, Андрей?
— Я… мне картину надо закончить. Пока ни о чем другом и думать не могу…
— Мученик ты наш, аскет, — хохотнул Аркантов. — Куда её девать, здоровую такую?
— Не думал… Завершить надо сначала.
Мозаика на стене бассейна от исходного «шедевра» немного отличалась: из-за большего размера пришлось добавить ещё одну русалку и ещё одного гея-ревнивца, который смотрел на влюблённых с завистью и обидой. С Викентием Витальевичем дополнения согласовали, — «серый» не возражал. Ему даже понравилось, что акцент перенесли на конфликт между юношами.
Мальчишки обычно собирались в старом сарае у Алика.
Внутри, под самой крышей, отец его когда-то выгородил голубятню, но голубей давно не держал: не до них стало отцу. Сразу после армии женился, — семья, сынок рос, и одна мысль в голове сверлила: где заработать, да как прокормить. Какие уж тут голуби!
В заброшенной голубятне можно было только сидеть или лежать, — низкий потолок встать не позволял. Алик натаскал в голубятню елового лапника, сена и частенько оставался летом ночевать в духмяном и тёплом собственном гнезде. Только бабушка обязательно проверит к вечеру:
— Эй, голубь сизокрылый, тама? — крикнет снизу.
— Здесь буду спать. Ладно, баб? — ответит внучок.
— Спи, ладно, а то в избе душно, и дед больно храпит…
Нынче вся компания была в сборе. Вован и Армен отпросились у своих до утра, сказав, что ночевать будут у Алика.
Ребята лежали на сене и строили планы на ночь.
— Значитца так, копать будем по очереди: начинает Вован, после, как устанет, — Алик, я в конце, — распределял обязанности Армен. Один копает, другой отдыхает, третий на шухере. Усекли?
— Усекли, ага, — соглашался Вован, но копать землю у камня ему не хотелось, и соглашался он потому, что ребята так решили, а против всех — как идти. Не хотелось показывать друзьям, что на самом-то деле боится он камня. Давно еще, маленькому, бабушка рассказала страшную сказку…
…Зимой на печи, привалившись спиной к теплым кирпичам, другим боком — к мягкой бабушке, и так, чувствуя себя в полной безопасности, Вовка просил:
— Давай, баб, рассказывай… Страшную… про камень… Ну, баааб, — тянул внучек и тормошил, начинавшую задремывать в тепле, старуху.
— Ну, ладно, слушай. Давным-давно это было, щас уж и не вспомнить коды. Давно очень. Тут, в Гостце, еще и не жили никто. Боялись русские люди тут жить-то. А место было красивое, дак и щас красиво. Я вот здеся родилась и краше нашей деревни не видала. Но это щас, а давным-давно, внучек, боялись люди энтого места. Забредёт кто ненароком ягод собрать, иль так в даль поглядеть с горы, — да и пропадёт.
— Куда пропадёт.… Как? — замирающим голосом спросит Вовка, и теснее к бабушке прижмется.
— Насовсем пропадёт, в тартар провалится…
— Это куда, баб, какой тартар?
— В преисподнюю… так ещё называли. Провалится туда, откуда выходу нет, и — всё, как и не было человека, и из памяти даже исчезнет. Особенно малых деточек неразумных забирало…
— А что там, баб, в тартаре-то?
— Хто ж ево знает, оттудова не возвращаюца. А только по весне вымоет из земли косточки белые — всё чо осталося, чёрные вОроны их растащат. Вот так-то долго и было, пока не народился в энтих местах Иван-великан. Вот вырос он такой большой, да сильный, красивый и пришло время ему жоница, нашел он невесту себе, такую же красавицу Марьюшку, и говорит родителям: «Вот батюшка, вот матушка, хочу, мол, жоница». «Дело хорошее, — говорит батюшка, — только где вы жить будете? На тебя поглядеть да на Марьюшку — эвона, какие вымахали — изба наша мала будет. — Благословите, батюшка, а жить мы найдем где», — отвечает Иван-великан.
Благословил батюшка, и пошли они местожительство искать, шли-шли, день шли, другой, третий и пришли на энту гору, и так она им понравилась, что порешили здесь и остановиться. Наломал Ваня ёлок да сосен, построил салаш пока на лето. Живут себе в салаше, как в раю, а только по ночам всё вроде кто-то воет да свищет, а то и салаш трясёт, будто свалить хочет. Марьюшка бояться стала. Да и Ивану, конешно, неприятно. И решил он проверить, кто звуки такие по ночам производит, кто Марьюшку его ненаглядную пужает? Дождался Иван вечера, вышел из салаша, притаился за кусточком смородиновым, и как пала ночь-полночь, тут вдруг дыра в земле открылася, а из дыры-то могильным холодом повеяло, и полезла оттедева всяка нечисть: каракатицы, да кикиморы пучеглазые. «Ах, ты, нечисть подземная, повылазила! Марьюшку мою пугать! Ну, держитеся!» Осенил Иван себя крестом, схватил камень огромадный, да со всего маху тую дыру подземную и запечатал. Вот с тех пор камень-то и лежит тама и трогать его нельзя, да и ходить близко не надо. Понял, иль нет, пострелёнок?
— Понял… не буду туда ходить… и камень не буду трогать, — сквозь дрёму шептал внучек.
