На том и порешили. Так что «открытие» бассейна откладывалось ещё на неделю.
А пока Вика любовался мозаикой. Эти прекрасные, обнаженные, нежные мальчики, тянущиеся друг к другу, чувственные, красивые, и ревнивец, выглядывающий из-за вьюнков, волновали Вику до замирания сердца, до испарины, когда хотелось сбросить с себя, наконец, одежду, которая стесняла и мучила тело, и дать ему волю — любить и наслаждаться.
Тут надо отметить, что Викой звали Викентия Витальевича с детства. Рассказывали, что мама уж очень хотела девочку, но родился мальчик, а она всё никак не могла смириться с такой несправедливостью, и лет до трёх наряжала его в платьица и блузочки, с удовольствием расчесывала локоны, спадавшие до плеч, покупала сыночку куклы, в которые Вика с удовольствием играл…
— Тебе — тебе — мне, тебе — тебе… Мне!
Лёня шлёпнул с размаху последнюю купюру на свою кучу, и она, скользнув в сторону, утянула ещё несколько за собой.
— Ну вот — всем поровну! Как и договаривались, всё по-честному. Эх, ребята, вот ведь свезло, так свезло. В наше-то время такие бабки срубить! А? Ай да мы!
Лёня взял соскользнувшие деньги и спрятал в маленький кармашек барсетки. «Это на независимость, — объяснил он друзьям. — Остальное Валюхе на хозяйство… А куда денешься? Не канючить же потом».
Андрей при дележе чувствовал себя не совсем удобно: всё-таки готовить раствор — не мозаику класть, но ребята его возражения и слушать не хотели.
— Чего там, — басил Вася, — все работали. Каждый на своем месте. И нечего бухгалтерию разводить.
Козунеткин сгрёб свои со стола, и сунул всю пачку в задний карман джинсов.
Андрей ладонями поправил рассыпанный веер красных бумажек и отнес на другой стол, к компьютеру, чтобы здесь не мешали.
А на этом столе появилась бутылка «Пять озер»; из холодильника Андрей достал, разделанную заранее, селедочку в белых колечках лука; на плитке в алюминиевой кастрюле варилась, булькая, картошка.
Вася скрутил «пяти озерам» головку, и пока разливал, ребята подцепили вилками по кусочку залома.
— Ну, мужики, как говорится, — с завершением! — поднял стопарь Лёня.
Чокнулись. Выпили. Закусили.
— Хорошо пошла! — Вася прислушался, как потекло по жилкам тепло «пяти озер». — Но я бы этого пидора всё-таки утопил. В его же бассейне.
— Какой-то ты не толерантный, Вася. Люди разные бывают. Он же вот не хочет тебя убить за то, что ты, Василий Козунеткин, не такой, как он. Ведь для него — ты другой. Он же тебя терпит, и даже вот — денег дал заработать, чтобы ты ни в чем себе не отказывал… А ты — утопить…
— Не, противный, — не унимался Козунеткин.
— Да грех-то грехом нельзя уничтожить. Усугубишь только, — возразил Андрей.
— Ладно вам философствовать. Вась, давай по второй, а то организм как-то трепещет.
Козунеткин наполнил стопари.
А Лёня продолжал:
— Чтобы, значитца, не оставляла нас удача, чтобы целы были руки и головы… Будем, ребята, здоровы!
В кастрюле бурлящая вода приподняла крышку и пролилась на плитку, где зашипела пузырями.
Андрей взял вилку и потыкал клубни, — картошка оказалась почти готова.
— Минут пять ещё, — сказал.
— А у тебя, Лёня, у самого сыновья растут… Подумай, — волновался Вася, недоумевая, почему так устроена жизнь, с таким неправильным прогибом в черную бездну, в черный квадрат бассейна Викентия Витальевича…
— А я им на что? Я — отец, от меня и зависит, какими вырастут. Пусть только попробуют мне внуков не настрогать!
Выпили и по третьей. И картошечка сварилась, — поплыл по мастерской словами непередаваемый дух крепкого мужского застолья…
Копать первому всегда трудно: земля улежалась, корни трав переплелись, но острая лопата всё-таки одолевала твердь и врезалась в землю, сначала на полштыка, а потом почти на весь, но, то и дело звякала о камни, которые с трудом приходилось выколупывать.
Когда яма оказалась Вовке почти по колено, он весь мокрый от пота, тяжело дышащий, воткнул штык в землю, а сам вылез и вытер лицо подолом рубахи.
— Уф, харэ, робя. Давай ты, Алик!
Ночной туман наползал снизу от реки, цеплялся белыми лентами за кусты, за травы; прохлада бодрила ребят, — а шоколадный Вовка стал даже лучше различим в молоке тумана.
— Молодец, Вован, отдыхай, — сказал Армен.
В яму спрыгнул Алик.
— Там теперь легче — песок начался и камней, вроде, меньше, — ободрил Вовка товарища и присел на скинутый ранее свитер. Но так было жарко, что не остужали ни туман, ни лёгкий ветерок, и решил первопроходец сбегать к речке смыть пот, а заодно и усталость.
Вовка исчез в темноте, и через несколько минут снизу послышались плеск воды и радостное кряхтенье.
Мальчишка стоял по щиколотки в обмелевшей к лету речке, наклонившись, черпал прозрачную живую воду и плескал на грудь, на шею, омывал плечи, чувствуя, как действительно вместе со струйками уходит усталость. Он даже вспомнил, как бабушка рассказывала сказку про живую воду: вот и он сейчас, как тот Иванушка, оживал.
