– Ой, простите, матушка, я была поглощена мыслями о Господе нашем, встреча с вами столь неожиданна, что я испугалась. Прошу прощения, матушка.
Говорила Штейла тихо, чтобы ее не услышали по ту сторону двери. При этом она направилась к ступенькам, невольно как бы увлекая за собой помощницу. Та, совершенно ничего не подозревая, последовала за Штейлой. Девушка же, понимая, что рано или поздно у ее собеседницы возникнет подобный вопрос, опередила события.
– Я, матушка, направлялась к духовнице своей, к матери игуменье, дабы посоветоваться о душевных своих переживаниях. Но минута слабости миновала, я, наверное, отложу разговор на потом. Пойду помолюсь, приду в себя. Спасибо, матушка, за поддержку. Я и в детстве, и позже, будучи в миру, всегда была такой трусихой!
Старая монахиня не спеша окрестила ее святым знамением.
– Да хранит тебя Господь, дочь моя.
Каждая отправилась по своим делам, и Штейла долго еще сидела в оцепенении, приходя в себя после пережитого. Она прекрасно понимала, какой страшной участи только что избежала, но какая – еще более ужасная ждет ее! Удастся ли спастись? Ведь даже нет выбора. При любом раскладе событий Штейла должна умереть. Это с позиции графини де Кайтрайт и настоятельницы монастыря. Штейла придерживалась иного мнения. Много времени пришлось ей просидеть вот так, в раздумье, пока, наконец, не пришло решение. Инстинкт самосохранения заставил ее думать, искать, и план, родившийся в ту минуту в ее головке, был хоть и труден, и рискован, и даже жесток, но давал шанс выжить. Только бы успеть завершить приготовления!
Весь остаток дня Штейла посвятила тому, что запасала необходимое для исполнения задуманного. Успей она достать все, что требовалось в нужном количестве, можно было бы этой же ночью все совершить. Но не доведя дело до конца, приступить к осуществлению плана было равно самоубийству.
Ночь для Штейлы оказалась бессонной. Приготовления, приготовления и еще раз приготовления. Если раньше она просто выжидала момент или удобный случай, чтобы или бежать, или еще каким-либо способом покинуть ненавистное место, то теперь выбора не было.
Утро наступило милое и ласковое. Даже одна мысль о том, что в такое чудесное утро можно проститься с жизнью, казалась для Штейлы крамольной. И она продолжила заниматься тем, что не успела завершить накануне. Она продолжала бегать по всевозможным закуткам монастыря, отыскивая веревки и их обрывки, лоскуты, которые она затем связывала между собой и получалась та же веревка, только менее прочная. Ох, как боялась, что эта вязь подведет, разорвется в самый неподходящий момент. Но выбора не было. Задуманный побег был единственной надеждой на спасение. То, что в монастыре ни при каких обстоятельствах не удастся уцелеть – в этом Штейла не сомневалась. Коль уж она стала нежеланной помехой в какой-то дьявольской игре, то такие люди, как графиня и игуменья, обязательно доведут задуманное до конца. Так что оставалось Штейле надеяться только на саму себя, потому-то и хотелось успеть все сделать до того, как за ней придут. Только бы успеть побольше натаскать веревок, чтобы их общей длины хватило до земли. Штейла понимала, что если веревка будет слишком коротка, то это тоже равнозначно гибели, ведь с оставшегося расстояния ей придется просто прыгать, и чем выше падение, тем больше вероятность разбиться. Потому-то девушка и спешила, понимая, однако, что может вызвать лишние подозрения. Действовала крайне осторожно, старалась носить куски и лоскуты в небольшом количестве, навязывая вокруг себя.
Когда она, изрядно «пополневшая», шла, ей казалось, что все оглядываются, догадываясь, что она задумала. Ей чудилось, что кто-то сейчас бросится за ней, чтобы разоблачить, остановить. Так оно вскоре и случилось. Она уже собиралась зайти к себе с очередным «грузом», спрятанным под сутаной, когда увидела, что кто-то идет следом. Монахиня была еще далеко, в самом начале каменной дорожки, по которой вскоре Штейла, по сценарию игуменьи, должна пойти в свой последний путь. Потому-то пока она успела дойти до келий, где обитала Штейла, девушка успела снять с себя груз и спрятать его. Несколько плохо припрятанных веревок грозились все испортить, выглядывая из укромных мест, но Штейла торопливо перепрятала их более надежно.
Только-только она успела это сделать, как дверь келии распахнулась и на пороге встала монахиня, ее Штейла сразу же узнала. Когда она заметила, кто это – издали все здесь так похожи друг на дружку – не отличишь, то увидела одну из постоянных помощниц игуменьи, когда-то она тащила Штейлу в подземелье да срывала с нее мирскую одежду.
– Фу-у-у, – скривилась непрошеная гостья, – здесь всегда такой смрад. Наверное, потому, что ты здесь… Фу-у-у, какая гадость.
Штейла боялась, что ее тайна раскроется, и готова была смолчать, вынести, стерпеть, лишь бы не вызвать лишних подозрений, лишь бы побыстрее оставить ненавистное ей место. Но при этом она все же не смогла не ответить на оскорбление.
