– Теперь на мне, сам видишь, дорогой костюм, карманы полны золота, – и Роберт весело хлопнул себя по бокам, послышался звон монет. – Не удивляйся, что я при таком достатке появился в столь невзрачном месте. Просто решил отдать долги, ведь эти люди меня в свое время не отправили на тот свет, хотя мне и нечем было заплатить за кусок солонины да стакан рома. Теперь же плачу золотом. Видишь, вместо масляной курилки в порыве щедрости осчастливили. Почет, понимаешь, и уважение.
Гоббс позволил себе сострить. Ухмыльнувшись, он слегка потянулся и захрустел пальцами.
– Ну, а теперь о главном. То, что я ссужу тебя деньгами, это, конечно, не вопрос. Я хотел…
– Роберт! Ты мой спаситель!
– Да будет тебе! Вспомни былое! Сколько вместе пришлось нам в передрягах разных побывать. Ну да ладно. Мечтаю, чтобы ты не утешился малым. Скажи прямо: пропить за несколько дней деньги, что я тебе дам, и снова скитаться голодным под стенами этой таверны – это проще всего, и мысли заняты будут опять лишь куском хлеба. Не хотелось бы мне…
– Да что ты, Роберт! Да я…
– Дай договорить. Я дело хочу предложить тебе. Настоящее…
– Да, да. Я согласен.
– Да не мельтеши ты, Том! Я ведь запомнил тебя решительным. Помнишь, как опустошали карманы жирных мясников да торговцев, а теперь… Видать, жизнь здорово подергала тебя, дружище.
Тот тяжело вздохнул, но промолчал, опасаясь снова сказать что-то невпопад, или же не желал тянуть время, чтобы скорее услышать заманчивое, по всей видимости, предложение. Гоббс заказал еще рома и продолжил:
– Да ты уж не думай, что сразу предложу тебе невесть какую благодать. Возможно, ты и не согласишься выполнить довольно унылое задание.
– Да говори, Роберт, не томи!
– Джон ведь тоже как бы слугой у графа. Другой скажет, мол, раб, подневольный человек. Тем не менее он достаточно богат, притом настолько, что может хотя бы и сейчас начать собственное дело. А уж насколько он будет состоятельным в будущем… Одним словом, иногда не зазорно начать и с малого. Так вот: мне нужен свой человек в Дувре. Работа предстоит нетяжелая. Понимаю, что у тебя к цирюльням делам, конечно же, стремления нет. Можно, в таком случае, подумать и подобрать что-нибудь иное. Но мне кажется задуманный мною вариант наиболее подходящим в этой ситуации. В Дувре я присмотрел цирюльню, которую куплю для тебя, ежели мы сговоримся. Эта цирюльня – то, что нам нужно. Она расположена в порту, почти у самой воды, и вся гавань из ее окон открыта, как на ладони. Правда, окон – это громко сказано. Одно небольшое окошко, комната – не палаты короля, но это все же кое-что. Это – свое дело.
– Да я что, Роб. Я конечно же…
– На случай, если у тебя не заладятся дела, я подкину тебе деньжат, когда приеду на родину. Но приплачивать буду не за умелое владение гребнями. Требуется другое – внимательность и исполнительность. Ты, когда будешь припудривать парики своим клиентам, не забывай одним глазом поглядывать на гавань: что там происходит? Твоя наблюдательность мне пригодится. Короче, я объясню тебе все на месте. Так как, отправляетесь, господин цирюльник, со мной в Дувр? Завтра я подымаю якорь своего судна, которое покачивается в эту минуту на волнах набережной Биллингсгейт, и прежде чем, миновав Ла-Манш, выйду в воды Атлантики, появлюсь в Дувре, куда и тебя могу с собой взять. Плывешь со мной, дружище Том?
Лицо Томаса сияло.
– Конечно, Роб, ты еще спрашиваешь! Что же мне терять-то?
– Ну, и хорошо. Пора отправляться на судно. Пойдем, дружище. О, да тебя ром разморил? Слаб стал ты, братец, слаб. Ну, да ладно. Обопрись на мое плечо. Вот! Хорошо! Хозяин! Благодарю за свечи! Почет, понимаешь, и уважение.
С тех пор прошло несколько лет. Если вначале Томас, понятия не имевший о ремесле цирюльника, побаивался неудачи, то потом, пройдя неплохую школу у хорошего мастера (это поладил Гоббс), сам довольно умело начал справляться с непривычными для него обязанностями. Если бы кто-нибудь во времена его бесшабашной воровской юности сказал, что воришке придется в будущем услужливо вертеться с гребнем вокруг копны волос, а то и сверкающей в солнечных лучах лысины очередного щеголя, он, наверное, не поверил и долго смеялся бы, свалившись на землю и по-детски совая ногами. Но пути Господни, как мы уже говорили, неисповедимы и будут оставаться такими, наверное, всегда, сколько будет существовать человечество.
