Странное дело! Сколько не наблюдал за кораблем Сесил, больше шестерых людей ему заметить так и не удалось. Возможно, остальные были на судне, возможно, разгадка оказалась бы иной, но закончилось тем, что Томас, ничего толком не разузнав и окончательно потеряв терпение, решил отправиться в Лондон к Джону. Собственно, он и обязан был так поступить. Ведь рассчитано указание Роберта именно на этот случай. Томасу самому поскорее хотелось поделиться с Джоном своими догадками. Ведь цирюльник с радостью в душе стал подозревать, что экипажа-то на «Эльдорадо», наверное, всего шесть человек, а это невероятно бы облегчило задачу его захвата. Возможно, его клиенты как раз и отняли это судно у Роберта, и было бы справедливо поступить с ними так же. Но сам он ничего не решит. Поскорее к Джону! Тот определится, как им поступить.
Единственное, чего опасался Томас, это того, что пока он будет путешествовать, судно снимется с якоря и уйдет в море, унеся с собой тайну «Джины»-«Эльдородо». Но, заметив, что двое членов экипажа сами наняли коляску и отправились куда-то в сторону Кентербери, а остальные занялись закупкой провианта, он понял, что у него должно хватить времени на вояж в столицу.
В следующее утро, наняв лошадь, он отправился в Лондон.
Ночь после поездки в родные места, где он увидел и услышал то, что так потрясло его, Уолтер провел почти без сна. Он долго думал, анализировал, пытался осмыслить происшедшее. Вспомнил Штейлу, прежнюю их жизнь, но мысли вновь и вновь возвращались в день сегодняшний, который таил теперь для него столько загадок. Раньше, и в тюрьме, и в трюме корабля, ему хоть и было физически тяжело, но он понимал: где-то там, далеко, остался другой мир, такой прекрасный и милый его сердцу. Мир, в котором они вместе со Штейлой выросли, и куда он обязательно вернется, ведь закончатся все эти глупые недоразумения. И они заживут со Штейлой дружно и безмятежно, так, как жили раньше, все эти годы.
Теперь он к ужасу своему увидел, что мира этого уже не существует, что все рухнуло, и может случиться, если уже не случилось, что о прежнем и мечтать не придется. Возможно, произошло самое страшное: теперь ему не только некуда возвращаться, но и не к кому. А вдруг он лишился не только своей земли, но и потерял Штейлу? Эта мысль была столь болезненной, что он несколько раз подымался с постели, подходил к окну, мерил шагами комнату, чтобы как-то успокоиться. Раньше ему казалось, что стоит только вырваться на свободу, и все само собой образуется. Только бы вырваться! Теперь же, когда была и свобода, и, кроме того, золото, с которым, казалось бы, не может быть проблем на этом свете, пришло и осознание того, что не все так просто. Сердце разрывалось об изруганной, замусоренной, прежде благоухающей земле Сиддонсов. Что-то подобное творится и на его земле. Хотя вполне вероятно, Уот убеждался в этом с каждой минутой, что его земля уже не принадлежит ему. Ведь хозяина там фактически не осталось. Судом ему был вынесен смертный приговор, со временем его, видимо, заменили на каторжные работы в колониях, но это дела не меняет. Прах старого Берлоу покоится в земле, та же участь, по мнению многих, постигла и младшего. Что же мешает влиятельному графу прибрать к своим рукам и его землю, не только Штейлину?
Штейла… Понятно, девушка пережила стресс, а после всех невзгод, лишившись крыши над головой, ее грешно осуждать за то, что не отказалась от жилища, предложенного знатным богачом. Там роскошь, сытость. Соблазнительно. Но что-то предательское сквозило во всем этом.
Временный кров, да, почему бы им не воспользоваться, коль нету своего? Распалившееся воображение Уота рисовало все новые и новые картины происходящего: Штейла уже давно стала супругой графа (не зря ведь он так смотрел на нее там, на суде), увлеклась беззаботной жизнью, которая царит во дворцах, а земли тем временем автоматически перешли в руки графа, вот он и творит на них все, что ему вздумается.
Завтра, нет, уже сегодня, совсем скоро, утром, он разыщет дом этого графа (помнит: на суде его представляли графом Сленсером), и все выяснит. Он обязательно все разузнает, увидит Штейлу. Дожить бы только до утра.
