Телесные раны излечились, но душа была абсолютна опустошена. Я чувствовала себя так, словно я — это не я, а лишь тень себя прежней, пустой человек без ясной цели и, честно говоря, без особой надежды.
Единственным человеком, в котором я нуждалась, была моя мама. Отец никогда не позволял мне горевать после того, как она умерла. Мы обязаны были выдержать все стойко, как солдаты, ради семейной чести. И я делала то, что было велено, и только сейчас я по-настоящему горевала о ней. А еще я хотела бы, чтобы кто-нибудь такой же добрый, как Паола, утешил бы меня своей любовью. Так я плакала, пока не уснула.
На следующее утро я проснулась под звуки деревенской идиллии: крик петуха, хор щебечущих птиц на рассвете. Солнечный свет пробивался сквозь решетчатые жалюзи. Я встала, чувствуя себя на удивление бодрой и свежей, но, взглянув в зеркало, пришла в ужас от опухшего, помятого лица, которое смотрело на меня оттуда. Мне явно стоило принять душ, прежде чем я покажусь Паоле на глаза.
Я потянула за ручку душа. Вода полилась тоненькой струйкой, а потом и вовсе иссякла. Я решила, что делаю что-то неправильно с этим адским механизмом, и попыталась повернуть ручку в другую сторону. Но что бы я ни делала, вода так и не появилась.
Разочарованная, я надела вчерашнюю одежду, причесала волосы и пошла осматривать колодец. Может, это насос почему-то перестал работать? Колодец представлял собой деревянный короб, крышку которого подпирал большой камень. Я спихнула камень и попыталась поднять крышку. К сожалению, она оказалась слишком тяжелой, чтобы ее можно было поднять в одиночку, по крайней мере, мне это не удалось.
Я пыталась снова и снова, а затем сдалась и, признав свое поражение, пошла на ферму. Я спрашивала себя, не спит ли Паола в такую рань, но, подойдя к кухне, услышала ее пение. Через открытое окно я смотрела, как она замешивает тесто на столе. Такая теплая и утешительная сцена! Я постучала в заднюю дверь, чтобы она не испугалась, затем вошла. Она повернулась ко мне, приветствуя мое появление широкой улыбкой.
— О, деточка моя, ты встала вместе с солнцем. Хорошо выспалась?
Если она и заметила, что я выгляжу не лучшим образом, то не подала вида.
— Извините, что беспокою вас, — сказала я, — но с душем проблемы. Там нет воды. Я покрутила ручку туда-сюда, но ничего не вышло. Я хотела посмотреть, не в насосе ли дело, но не смогла поднять крышку колодца в одиночку.
Она была озадачена:
— Это странно. Может, с насосом в колодце что-то и не так, но я же проверяла его пару дней назад, и он отлично работал. Пойдем посмотрим.
Я последовала за ней через сад в небольшой закуток за моим домиком.
— Давай вместе поднимем крышку и посмотрим, в чем там дело, — предложила она.
Я взялась за одну сторону, она — за другую, мы подняли крышку и заглянули внутрь.
Не могу сказать, кто из нас закричал первым. Я лишь слышала звук, вибрирующий в моей голове, и понимала, что мой собственный рот открыт.
В верхней части колодца застряло тело какого-то человека.
Аспирин подействовал и немного сбил жар. Хьюго чувствовал слабость и беспомощность, но, вспомнив суровый наказ Софии, заставил себя поесть супа. Потом свалился, пытаясь отдышаться, на лбу выступила испарина.
«Что со мной теперь будет? — вот о чем он думал. — Что, если начнется гангрена и ногу придется ампутировать?»
Совершенно очевидно, что к союзникам мимо немцев ему не пробраться, и София была права: если враги натолкнутся на него в таком состоянии, они сочтут его досадной помехой и обузой, после чего попросту расстреляют. Хьюго осознал, что не стоит особенно надеяться на то, что удастся выжить. И спрашивал себя, не правильнее ли спуститься вниз, выйти на дорогу и ждать своей участи, вместо того чтобы вынуждать Софию рисковать.
Когда он попытался встать, голова закружилась, и его затошнило. Он понял, что не сможет и шагу ступить в таком состоянии. Тогда он вынул свой табельный револьвер и осмотрел, покрутив в руке. Он мог покончить со своей жизнью сейчас. Самый лучший, самый благородный выход.
Он ощущал тяжесть револьвера, воображая, как направит его в свой висок, придержит у самой головы и спустит курок. Раз — и все кончено! Но Хьюго колебался. Не из-за страха расстаться с жизнью, а потому, что не хотел, чтобы София нашла его с простреленной головой. А еще он не мог уйти, не попрощавшись.
«Если с ногой все станет совсем плохо, — сказал он себе, — если гангрена действительно начнется, я это сделаю. Но я предупрежу ее о своем решении и объясню, почему оно единственно верное». Затем он откинулся на подушку и погрузился в беспокойный, лихорадочный сон.
