Пользуясь привилегиями чиновника, Айварас Гунтас, теперь уже с документами Яна, получил билет на первый ряд бизнес-класса ближайшего рейса до Брюсселя в аэропорту из специальной брони. Посадка на рейс закончилась пять минут назад, и служащей аэропорта пришлось проводить его по рукаву до самого самолета. Закинув ручную кладь на багажную полку, он попросил стюарда принести бутылку минералки и стал смотреть в иллюминатор, спрашивая себя, на сколько дней или лет стоит попрощаться с этим городом, так и не ставшим ему родным. Или переставшим быть родным уже потом, когда, узнав правду о своем рождении, он сидел за письменным столом, обхватив голову руками и чувствуя ладонями кровь, пульсирующую во вздувшихся на висках венах.
В две тысячи третьем году Айварасу Гунтасу должно было исполниться тридцать четыре года. В точности даты своего рождения он не был уверен. Род его занятий открывал перед ним множество тайн, частных и служебных. И все эти секретные данные полностью перечеркивали газетные или любые другие доступные простолюдинам источники информации. Ведь что такое история? «Наука, изучающая прошлое!» — ответят вам записные умники. Используя в объяснениях одного понятия подмену его другим, можно долго морочить голову бессловесным простакам, главное — не поверить в это самому. Поэтому Гунтас всегда только отшучивался, когда коллеги по службе, сверившись со своими пометками в записных книжках, спешили поздравить его с праздником, который он ненавидел так же сильно, как любил свою мать, хотя видел ее только на фотографии, да и то сделанной в психиатрической больнице Каунаса. У него не было воспоминаний о ней. Он никогда не видел ее живой, но однажды ему стала известна правда о ней, о своем возможном отце и о самом себе. Когда вместе с повышением по службе ему стали доступны коды к более высокому уровню доступа, Гунтас содрогнулся от диссонанса между реальными событиями и той «историей», которую в угоду политической выгоде искусные манипуляторы поместили в сознание его поколения. Какое-то время он ходил на службу словно робот, неспособный решить, что делать дальше. Роль тени отца Гамлета в его случае исполнила машина, сохранившая в своих железных мозгах страшную историю, записанную двоичным кодом. Ничего не оставалось, как жить с этим, сделав определенные поправки в своих взглядах на происходящее вокруг.
Тогда, перечитывая написанное раз за разом, Гунтас наконец понял, что они дошли до него по чистой случайности. Факты о таких событиях могли сохраниться в свободной Литве после тысяча девятьсот девяносто первого года исключительно по чьей-то халатности. Первым порывом молодого еще офицера было, взяв табельное оружие, пойти к зданию Сейма и выпустить всю обойму если не в самого Паулаускаса, то по крайней мере в тех депутатов, которые попадутся ему навстречу. Немного остыв, Гунтас решил просто подать в отставку, но за ночь, состоявшую из коротких отрывков полуобморочного сна и хаотических размышлений, до него дошло, что правда стала ему доступна только благодаря его статусу сотрудника секретной службы. Без своего жетона и закатанной в пластик идентификационной карточки он не узнал бы ничего и никогда, обреченный вместе с остальными гражданами Литвы по праздникам пить пиво, выкрикивая националистические лозунги. Гунтас остался служить, стал Яном и научился обставлять дела, не забывая о своей личной выгоде, отложив все мысли о мести в такой долгий ящик, что порой ему приходилось признаться самому себе в полном отсутствии перспектив ее осуществления.
Джек, как это повелось в последнее время, несмотря на срочность назначаемой им самим встречи, задерживался без объяснения причин. Убивая время, Ян, никогда не терявший присутствия духа из-за таких задержек, отправился на прогулку по Брюсселю, прихватив с собой неизменный планшет, заменявший ему и карту, и путеводитель.
Дойдя до площади Гроте-Маркт и оказавшись среди маленьких групп туристов, увлеченно рассматривающих красивые домики, напоминавшие декорации для кукольного спектакля, Ян посмотрел на часы и решил, что время для обеда, пожалуй, не наступило и можно еще с полчасика постоять среди зевак, просто дыша свежим воздухом. Принимая его за местного, прохожие обращались к нему с просьбой показать, где находится фигурка писающего мальчика. Англичане, пренебрегающие изучением других языков, пытались объяснить искомое жестами. Это отвлекало. Он зашел в один из ресторанчиков и заказал традиционные бельгийские мидии с картошкой фри.
Последняя встреча с американцами ему совсем не понравилась. Джек, до недавнего времени демонстрировавший свой нейтралитет, теперь все чаще вставал на сторону Фишера, как бы подчеркивая их принадлежность к высшей касте. Гунтас никогда не отличался сентиментальностью, но опасность оказаться одному против двоих при разделе совместно добытых активов проявлялась с неумолимой четкостью.
