Следует признать, что в его исключительных успехах среди женщин деньги и дубленка с джинсами играли далеко не главную роль. Внешность его была максимально приближена к стандартам, заданным на тот период советским кино и эстрадой, где прибалтийское засилье переходило все мыслимые и немыслимые границы. Все шло для него как нельзя лучше, и, вполне возможно, он бы сделал неплохую карьеру, женившись на дочке какого-нибудь партийного босса. Айвараса подвели чеки, то есть не сами чеки, а неправильные люди, которым он пытался их продать. Теперь ему светил немалый срок, дознаватель грозился восемьдесят восьмой статьей, в определенных случаях предполагавшей расстрел. Шансы на спасение равнялись нулю, и он просидел всю первую ночь в холодном КПЗ, забившись в угол и прижимаясь к каменным стенам, пытаясь хоть как-то сохранить тепло своего тела. Утром, после того как его вывели в сортир и дали оправиться, Гунтас обнаружил, что в камере он теперь не один. Встретивший его человек был среднего роста, при этом довольно массивный, и в его левантийском лице угадывалась привычка повелевать.
Он хотел было пробормотать какое-то приветствие, но мужчина сам начал разговор без всяких церемоний:
— Тебе не надо знать, кто я. Если у тебя есть наличными двадцать пять тысяч рублей, то я расскажу тебе, кому их надо передать сегодня, если завтра хочешь оказаться на воле.
— Я могу набрать рублями и чеками около двенадцати тысяч. Это все.
Гунтас говорил правду. При всех рисках, связанных с порядочностью или непорядочностью проникшего к нему в КПЗ человека, эти деньги было невозможно сохранить, останься он под следствием и судом.
— Это мало, — незнакомец был разочарован.
— Я говорю правду, — после бессонной ночи, которую он провел, дрожа от холода и страха, невозмутимое спокойствие вернулось к нему, и Гунтас по наитию выбрал правильный путь ведения переговоров.
— Хорошо. Сейчас конвой даст тебе позвонить. Скажи, пусть деньги привезут сегодня в кооперативный кабак «Московские зори», спросят Аркадия и передадут ему посылку от Адама Магера. Сделаешь так — сегодня вечером будешь на свободе. Остаток добьешь до уголка[59] в течение года. Если по рукам, тогда предупрежу кого надо, чтобы ожидали, — мужчина вопросительно посмотрел на Гунтаса.
— Пусть ожидают, — Айварас старался скрыть свою радость.
— На, возьми двушки, здесь мы больше не увидимся. Да и на воле ты встретишь меня нескоро. К тебе подойдут мои люди.
— Как я их узнаю?
— Узнаешь, не переживай, — с усмешкой сказал тот Гунтасу, уже выходя за порог услужливо распахнутой вертухаем двери.
Сделав все, как было обговорено, Гунтас еще несколько часов провел в полном одиночестве. Конвой поднял его наверх, в кабинет к дознавателю, когда за окном уже опустились ранние зимние сумерки. В кабинете было накурено, и пепельница, набитая истлевшими папиросами, стояла на столе возле настольной лампы, сохранившейся со времен культа личности. Дознаватель, немолодой мужчина с лицом, не выражавшим ничего, кроме усталости от служения закону, предложил вошедшему Гунтасу сесть и с ходу заявил, что раз он не продавал чеки, а только хотел купить их, то материалы в следствие передаваться не будут и он может быть свободен. Ему вернули паспорт и рубли, изъятые при задержании. Снова став полноправным членом социалистического общества, он, не раздумывая ни секунды, отправился на вокзал, приобрел билет в плацкартный вагон и устроился на скамейке в зале ожидания. Ему было нехорошо. Все тело ломало, и неприятный лихорадочный озноб пробивал его каждые десять-пятнадцать минут. Выпить горячего чаю или дойти до ближайшей аптеки не представлялось возможным, у него на это просто не было никаких сил. В довершение всех обрушившихся на него неурядиц молодой парень, щуплый и скрюченный на один бок, плюхнулся рядом с ним на скамейку, словно специально зацепив его локтем. Случись с ним такое пару лет назад, Гунтас немедленно отреагировал бы самым жестким образом на такую наглость, но сейчас он только сильнее съежился, готовясь к очередному приступу лихорадки.
— Э-э, да мы, похоже, простудились?! Инфлюэнца у нас, по ходу, касатик, — сказал нахальный парень, трогая горячий лоб Гунтаса.
— Ты что, доктор? — собрав последние силы, литовец огрызнулся в ответ.
— Патологоанатом. Я от Магера, он поручил дать тебе некоторые наставления перед твоим отъездом.
— Так бы сразу и сказал.
— Так я сразу и говорю.
— Мне сейчас не до тебя. Я все помню. Рассчитаюсь, — пробормотал Гунтас, его опять начинало трясти, и он отчаянно пробовал хоть как-то согреться.
— Долг платежом красен. Поехали, будем тебя лечить, — парень встал на ноги и, прихватив Гунтаса под локоть, потянул вверх, помогая подняться.
— У меня билет до Вильнюса, сам справлюсь.
— А… плацкарта… — парень вертел у него перед носом паспортом с торчавшим из него розовым листком билета.
— Зови меня Захар или Филипп, как больше захочешь, — сказал Гунтасу его спаситель, когда тот очнулся следующим утром.
