Пули роют землю то тут, то там, и мы постепенно начинаем нести серьёзные потери.
С наших позиций нескончаемой чередой тянутся в тыл раненые нижние чины.
Офицеры же, даже легко раненые, держатся до последнего и не покидают линию фронта.
Тем временем, первая цепь красных уже спускается в овраг, расположенный параллельно нашим позициям, а их вторая цепь, остановившись, открывает по нам огонь «с колена».
Положение принимает ещё более серьёзный оборот.
Однако, броситься на противника в напрашивающуюся, при данной ситуации, штыковую атаку ни я, ни другие ротные командиры нашего батальона, не можем, так как никто из нас не уверен в полной надёжности своих нижних чинов.
Инициатива целиком находится в руках красных, и полковник Пильберг, наблюдающий за происходящим со своего наблюдательного пункта и переживающий те же чувства, что и мы, в самый последний момент подаёт сигнал отхода.
У нас невольно вырывается вздох облегчения, и мы стремительно покидаем наши позиции. Теперь бы только успеть перевалить за седловину, и мы спасены…
Перевалили благополучно. Полк чудом избежал чудовищной катастрофы и, тем самым, сохранил свою боеспособность для следующих сражений.
Моя рота не понесла потерь в офицерском составе, но зато существенно сократилась в численности нижних чинов.
Как выяснилось после этого вынужденного отхода с позиций, по крайней мере, треть наших гренадеров добровольно осталась в окопах, желая перейти на сторону красных.
Да… хороши бы мы были, если бы пошли «в штыковую» с таким количеством неблагонадёжных солдат в своём составе…
С этого дня мы надолго потеряли веру в свои силы, и красные, словно почувствовав это, стали повсюду теснить нас, даже не имея под рукой мало-мальски приличной артиллерии.
Правда, когда, временами, мы подходили слишком близко к Волге, и, при этом, в поле нашего зрения попадала голубая гладь этой великой русской реки, наш полк немедленно попадал под обстрел тяжёлой артиллерии Красной Волжской флотилии и был вынужден как можно быстрее отходить подальше от речного простора.
Отступали мы по той же дороге, по которой совсем недавно шли в Камышин, и поэтому, практически, все мобилизованные нами, тогда, на этом пути, гренадеры, проходя мимо своих родных деревень, как правило, тут же бесследно исчезали из нашей походной колонны.
Не обходилось это сильно угнетающее нас отступление и без периодически вспыхивающих боевых действий, причём один из таких боёв, состоявшийся пятнадцатого августа, едва не закончился для нашего полка полным крахом.
В этот день, находясь, в очередной раз, на ночлеге в степи, мы перед самым рассветом были внезапно атакованы матросским десантом с Красной Волжской флотилии.
Как назло, оба пулемёта, закреплённые за нашей ротой, «отказали» после первых же своих выстрелов, и лавина озлобленных матросов, находившихся уже в считанных шагах от места ночлега гренадеров, с устрашающим видом лица и оглушающим криком «Ура!» мгновенно устремилась на нас в решающую штыковую атаку.
В этом ужаснейшем положении нам, как и всем остальным подразделениям гренадерского полка, не оставалось ничего другого, как только позорно бежать с места нашего ночлега; что мы, по сути, тут же и сделали.
Однако, красные не собирались так легко выпускать наш полк из своего кольца и на всём протяжении двух вёрст, что мы бежали от них, продолжали поливать нас ожесточённым огнём, в результате которого почти каждую минуту, от вражеских пуль, падали убитыми и ранеными сразу несколько наших гренадеров.
К сожалению, в ходе этого беспорядочного бегства, мы могли забирать и из последних сил тянуть за собой лишь тех раненых, кто имел хоть какую-то «мало-мальскую» возможность самостоятельного передвижения. Остальных приходилось оставлять на милость красных победителей.
По прошествии получаса нашего позорного отступления я, как и остальные отступавшие, передвигался уже в каком-то бессознательно-автоматическом режиме, явно не способном чувственно воспринимать несущиеся вслед нам, с разных сторон, душераздирающие вопли наших тяжелораненых, безжалостно оставляемых нами за собой…
К тому моменту я полностью потерял всякую надежду выйти живым из этой вражеской западни, поскольку сам, буквально, задыхался от периодически переходящей в бег быстрой ходьбы, из-за которой обе мои ноги постепенно начали отказывать мне служить.
И тут, шедший, до этого, неподалёку от меня, «эриванский» поручик Силаев вдруг резко закачался и сильно побледнел.
– Скажите, я, случаем, не ранен? – снимая фуражку и проводя рукой по голове, прерывисто спросил он у идущих рядом с ним гренадеров.
– Нет… не ранен, – мельком взглянув на него, ответил ему кто-то из его друзей.
Но, тут, глаза Силаева вдруг изумлённо расширились, и он показал нам свою фуражку, насквозь простреленную пулей.
Чудеса, да, и только! Несмотря на то, что его фуражка была очень старой и заношенной, и больше походила на берет в форме блина, чем на настоящий офицерский головной убор, смерть, тем не менее, всё-таки, как-то ухитрилась пройти мимо него стороной…