Прошло ещё полчаса, и мы, наконец-то, вышли из под обстрела, попав в спасительный для нас овраг, весьма, кстати, встреченный нами на нашем пути.
И тут же наша гренадерская батарея, лихо развернувшись у просёлочной дороги, принялась беглым огнём сдерживать наступательный порыв красных.
Почувствовав отпор, те нехотя отступили, и мы, впервые за этот последний час, почувствовали себя в относительной безопасности.
Ещё несколькими минутами спустя откуда-то подкатили санитарные двуколки и начали забирать дошедших до оврага легкораненых гренадеров.
Вечером, сидя у костра и доедая, не помню какой по счёту, арбуз, мы стали не спеша делиться пережитыми впечатлениями.
При этом, все присутствовавшие, там, офицеры считали своим долгом осмотреть, по очереди, простреленную фуражку поручика Силаева и изумлённо хмыкнуть по этому поводу, а тот, в свою очередь, глядя на их удивлённые лица и искренне огорчаясь из-за испорченного головного убора, полагал необходимым, при этом, в очередной раз улыбнуться и скромно повторить: «Чуть-чуть не пошёл на удобрения Саратовской губернии… чуть-чуть…».
В общем-то, после нашего бегства каждый из нас был чем-нибудь недоволен: командир роты «эриванцев» полковник Гранитов жалел о своём потерянном бинокле (такая потеря, по тем временам, действительно, считалось крупной утратой), «эриванский» поручик Богач переживал об английских консервах и хлебе, которые мы получили поздно вечером прошлого дня и, не попробовав, оставили на утро (а, поскольку, утром нам было явно не до них, то всё это «продуктовое богатство» в полном объёме досталось красным), мой друг поручик Мореманов страдал из-за прохудившихся сапог (которым не было замены) и так далее…
С питанием было бы совсем плохо, если бы мы не находились в краю арбузов в самый разгар арбузного сезона.
Дело в том, что наши повара ещё в первом бою, по ошибке, завезли предназначенный нам обед красным, в связи с чем весь 2-й Сводно-гренадерский полк надолго остался: и без самих «мастеров кулинарного искусства», и без их «полевых кухонь».
Так или иначе, но мы уже более двух недель не видели горячей пищи и питались исключительно арбузами.
В кои веки нам, прошедшим вечером, вдруг выдали английские мясные консервы, а мы… даже не смогли их распробовать…
Больше всех, из-за этого, был безутешен, конечно, поручик Богач, который в небольшом офицерском коллективе нашего батальона был неофициальным добытчиком всего съестного.
Не раз случалось так, что у нас на обед не было абсолютно ничего, и тогда Богач снимал с плеча свой старый вещмешок и, произнеся традиционные для такого случая слова: «В мешке у старого солдата всегда должен быть трёхдневный запас продовольствия», извлекал из него то полкурицы, то ногу утки, то несколько яиц, деля неизвестно где и как добытую им еду поровну между всеми голодными офицерами.
На то, как и где, в такие дни, добывали съестное наши солдаты, мы также закрывали свои глаза, зная, что подобные Богачу добытчики были в каждом взводе нашего батальона. А что нам оставалось делать в подобных ситуациях? Умирать от голода? Тоже – не выход…
– На сколько дней у старого солдата осталось ныне запасов в мешке? – смеялись мы в таких случаях, обращаясь к Богачу… и от этого смеха всё только что пережитое отходило куда-то в даль.
– Как вы думаете, господин полковник, почему красные гоняют нас, как зайцев по степи? – как-то спросил я у Пильберга после очередной нашей неудачи на поле боя.
– Видимо, воевать не умеете-с… – шутливо-язвительно произнёс он сначала, но потом уже серьёзно добавил. – Против нас слишком большие силы! Так что, остановимся, судя по всему, лишь в Царицыне…
В ночь с двадцать второго на двадцать третье августа, когда мы остановились чуть севернее деревни Орловка, а казачья кавалерия встала возле деревни Ерзовка, впереди нашей линии обороны неожиданно началась интенсивная стрельба, в ответ на которую воинские части, расположенные слева от нас, открыли не менее яростный огонь.
Послышался глухой конский топот множества копыт, и мы почувствовали, что на нас вновь надвигается что-то большое и страшное.
Все офицеры и солдаты нашего 2-го Сводно-гренадерского полка, затаив дыхание, уже привычно приготовились к самому худшему.
Наша батарея сделала один «предупреждающий» залп в темноту, и посланные ею снаряды угрожающе взрыли землю перед оборонительной цепью моей роты.
– Не стреляйте! Свои! Не стреляйте! – тут же послышались со стороны скачущих на нас всадников голоса некоторых уже знакомых мне казачьих офицеров.
– Встать! Раздвинуться! – скомандовал я своим первому и второму взводам, чтобы дать беспрепятственно пройти сквозь наши ряды отходившей кавалерии.
Взводные командиры вместе со своими солдатами оперативно выполнили мой приказа, и через освободившийся проход тут же проскакали две или три казачьи сотни.
Дальнейший остаток ночи прошёл без происшествий.
А, поутру, измученные и голодные, грязные и оборванные, прошедшие с боями свыше пятисот вёрст, мы, наконец-то, подошли к проволочным заграждениям и укреплениям Царицынской линии обороны Кавказской армии…