Проходя через укреплённую линию обороны в сторону собственно самого Царицына, мы обратили внимание на то, что по обеим сторонам нашего пути в окопах было полно солдат в новеньком английском обмундировании. Как выяснилось, это был Саратовский полк.
– Вот, она, сила-силушка-то, где накопилась! – проходя мимо саратовцев, беззлобно подшучивали над ними наши оставшиеся в живых гренадеры. – Ничего, братцы, теперь вы поработайте, a мы немного отдохнём.
Следуя вместе со своим полком дальше на Царицын, я прямо на дороге неожиданно повстречал хорошо знакомого с моими родителями и мной генерала Запольского с его 4-м Пластунским батальоном, только что пришедшим с Украины.
Из короткой беседы с ним я узнал, что в Петрограде он, также, как и я, не был с января одна тысяча девятьсот шестнадцатого года, и поэтому ничего не мог сказать мне нового о нынешней жизни моих родителей и сестры. Зато он совершенно случайно поведал мне о трагической судьбе штабс-капитана Михаила Разумовского, который, как оказалось, доводился ему каким-то дальним родственником.
С его слов, штабс-капитан прибыл из Франции в Россию в феврале нынешнего одна тысяча девятьсот девятнадцатого года. Какими путями и как он добирался на родину – никто, так, и не узнал.
Известно лишь то, что Разумовский, пытаясь пробраться к семье в Киев, в последний день своей жизни ехал туда на переполненном беженцами поезде. Однако, ему не повезло.
На его железнодорожный состав налетела какая-то орудовавшая, в тот период, под Киевом большая банда, которой не понравилась военная выправка нашего бравого штабс-капитана (хотя на нём, в тот момент, не было ни погон, ни нашивок, ни кокарды), и она, посчитав Разумовского за офицера, пробирающегося на юг к Деникину, без долгих разговоров расстреляла его в ближайшем от железной дороги овраге.
Так нелепо погиб и закончил свой жизненный путь мой самый близкий армейский друг, которого я, как, впрочем, и другие офицеры Русского Легиона, по укоренившейся легионерской привычке, звали на французский манер просто «Мишелем».
По стечению обстоятельств, в этом ограбленном бандитами поезде ехал киевский сосед Разумовского, из гражданских, который всё видел своими глазами и позже рассказал о произошедшем семье несчастного штабс-капитана.
Я немедленно поделился этой новостью с Моремановым, после чего, ошарашенные данным известием, мы ещё долго не могли прийти в себя и лишь молча брели по раскисшей дороге рядом со своей безумно уставшей ротой.
Наконец, мы дошли до села Городище, расположенного напротив станции Разгуляевка, находящейся в глубокой лощине под названием Мокрая Мечетка, и остановились недалеко от его церкви.
Здесь нам был назначен долгожданный привал.
Пользуясь этим приказанием, я с помощью Мореманова разместил нашу роту в двух ближайших крестьянских дворах, a сам, вместе с другими своими офицерами, в ожидании дальнейших инструкций командования, расположился вздремнуть под ближайшим стогом соломы.
Но отдохнуть нам не удалось.
Прошёл всего лишь какой-нибудь час после нашего прибытия в это село, как вдруг вокруг нас началась сильная стрельба.
Первым от неё проснулся я: кругом грозно гудела артиллерия, отчётливо выводили свои «строчки» пулемёты и раздавался сильный треск от множества винтовочных выстрелов.
Я тут же разбудил лежащего неподалёку Мореманова, и мы вместе прислушались к происходящему.
А пули визжали уже высоко в воздухе над нами.
Стало без слов понятно, что вокруг нас творится что-то неладное.
Мы срочно разбудили всех наших гренадеров и приказали им быть наготове.
Тем временем, нам сообщили, что к нам направляется торопливым шагом сам полковник Пильберг. Однако, не успел он к нам приблизиться, как мои гренадеры вовремя заметили, что с командных высот на Городище спускаются чьи-то ровные солдатские цепи.
– Батенька, ты мой! Наши отходят. Не удержали такой позиции! – невольно воскликнуло сразу несколько солдатских голосов.
– Да, это – не наши! Это – красные! – вдруг возбуждённо закричали другие гренадеры.
И, действительно, с пологих склонов Мокрой Мечетки на нас спускались густые цепи одетых в единообразную военную форму красноармейцев.
А в это время через Городище уже неслись карьером какие-то двуколки и повозки, скакали конные, бежали абсолютно растерянные солдаты.
Откуда-то появилась незнакомая нам девушка-ординарец, умолявшая спасти оперативную часть штаба дивизии, но на её трогательные просьбы никто не обращал никакого внимания.
Словом, начинался полнейший сумбур.
И в этом всеобщем хаосе отчётливо и деловито раздавались лишь гулкие выстрелы одной, не поддавшейся панике, батареи, которая непоколебимо стояла в трёхстах шагах от сельской церкви и била прямой наводкой по наступающим красным цепям.
В этот момент, наконец-то, подошедший к нам Пильберг громким голосом приказал личному составу нашего полка немедленно занять позиции на ближайшем к селу холме и, лично возглавив быстро выстроенную нами колонну, спокойно и уверенно повёл нас к нему.