Но наши пулемёты без устали делали своё дело и безостановочно рыли пулями землю около заградительной проволоки, вздымая бесчисленными фонтанчиками окружающий её песок так, что от поднявшейся, из-за этого, пыли атакующие цепи находились в своеобразном «песочном» тумане.
Тем не менее, в ходе этого, в целом, контролируемого нами, сражения, был один миг, когда, показалось, что у нас не хватит сил сдержать упорный натиск противника.
В тот критический момент красные уже, буквально, сплошной стеной нависли над нашим заграждением и принялись дружно закидывать нас ручными гранатами.
Их действиями, в эти решающие секунды боя, весьма грамотно и активно руководил какой-то шустрый красный командир, внезапно подъехавший верхом на лошади вплотную к заградительной проволоке, прямо перед позицией соседствующих с моей ротой «эриванцев».
– Борис! Стреляй в верхового! – срывающимся голосом закричал «эриванский» штабс-капитан Полов лучшему стрелку своей роты, коим несомненно являлся поручик Силаев.
И тот моментально, практически, не целясь, одним метким выстрелом из своей винтовки сбил красного всадника с беспрерывно мечущейся под ним лошади.
Красные дрогнули и враз, словно их, тут, и не было, исчезли за ограждением.
И в тот же миг мои гренадеры, слишком рано уверовав в свою победу и закричав «Наша берёт!», дружно повыскакивали из окопа и бросились к заградительной проволоке.
– Назад! – тут же, изо всех своих сил, прокричал я им вслед, но было уже поздно.
Красные успели дать по ним очередь шрапнели, и три человека из моей роты, моментально пронзённые десятками пуль, остались бездыханно лежать возле ограждения.
Бой стал потихоньку затихать.
Прочувствовав ситуацию, мы тут же дали своим ротам команду: «Прекратить огонь!», и, после этого, лишь отдельные, никак не успокаивающиеся, красные командиры, лёжа на противоположной стороне холма, раз за разом, отчётливо командовали: «Рота – пли! Рота – пли!», словно не видя того, что все их пули, не принося нам абсолютно никакого вреда, неумолимо уносились в небесную высь.
Наконец, наступила прекрасная, правда, несколько холодная лунная ночь, и нам сразу же захотелось хотя бы немного вздремнуть.
Но, с этим были явно не согласны красные, которые, страшно действуя нам на нервы, всё продолжали и продолжали бестолково стрелять поверх нас.
Вдобавок ко всему, прямо перед нами, за проволокой, кто-то из раненых красноармейцев стал надрывающим душу голосом молить нас о помощи.
– Ползи к нам! Мы ничего плохого тебе не сделаем! – разжалобившись, закричали ему наши гренадеры.
– Не могу! Не получается! – раздался плачущий стон с той стороны проволоки.
К его несчастью, в это время, со стороны красных, всё ещё продолжалась безостановочная стрельба в направлении наших проволочных заграждений, и поэтому не было никакой возможности добраться до раненого красноармейца без серьёзного риска для своей жизни.
– Разрешите, я вынесу раненого! Уж больно он на нервы действует, – произнёс подошедший ко мне прапорщик Абросимов из моей роты.
– Куда вы? Жить надоело? – постарался отговорить его я от этого рискованного поступка.
Прапорщик, тяжело вздохнув, неторопливо отошёл в сторону.
Однако, жалобные крики раненого вскоре перешли уже в самые настоящие рыдания, и я не выдержал.
– Ну, что? Не прошло у вас желание помочь страдальцу? – спросил я у Абросимова.
– Никак нет! Я – готов! – ответил тот мне и тут же полез на бруствер.
По прошествии пяти минут рисковый прапорщик, Бог весть знает каким способом, всё же доставил раненого в наш окоп, и гренадеры несколько успокоились.
Молоденький красноармеец был тяжело ранен в живот, и, судя по тому, что у него, вдобавок ко всему, не действовали обе ноги, неудачно попавшая в него пуля задела ещё и его позвоночник.
Шансов выжить у несчастного паренька, практически, не оставалось, но я, тем не менее, приказал его перевязать и отправить в тыл к нашим военным врачам.
Услышав моё указание, красноармеец вновь заплакал и, в знак благодарности, своей слабеющей рукой тихо прикоснулся к моей кисти. Больше я его не видел, так как вскоре меня, как и остальных командиров рот, срочно вызвал к себе полковник Пильберг.
По пути к нему я в двух словах рассказал своим попутчикам о вытащенном нами с поля боя раненом красноармейце и его последнем знаке благодарности в мой адрес.
К моему удивлению, их реакция по этому поводу была, мягко говоря, неоднозначной.
Особенно негативно к данному факту отнёсся штабс-капитан Засыпкин – командир «грузинской» роты.
– Эх, Вы… Сразу видно, что в прошлом году, когда вся эта бойня только начиналась, Вас, здесь, ещё не было… Испытали бы Вы то, что нам, тогда, пришлось пережить – пожалуй, не были бы сейчас такими добренькими к «краснопузым»! – раздражённо заметил он.
– Чем же тот год так сильно отличается от нынешнего? – поинтересовался я.