– А тем, что, тогда, и мы, и красные, дрались друг с другом особо жестоко и пленных не брали. Освобождая наши города и станицы от большевиков, мы находили, там, целые горы трупов наших единомышленников, а, порой, даже… и родственников. Зачастую, эти трупы были зверски обезображены и имели следы изощрённых прижизненных пыток. Некоторые тела, вообще, находили частично или полностью сожжёнными, а некоторые – с отсечёнными головами или вырезанными погонами на плечах. Отдельная история – об изнасилованных и убитых жёнах офицеров, ушедших воевать в Добровольческую армию…
– Ну, и вы, наверное, отвечали им не игрой духового оркестра…
– Естественно! В ответ на их зверства началась наша беспощадная месть. При попадании к нам в руки комиссаров и прочих большевиков удержать требующую возмездия толпу тех, чьи родственники или друзья пострадали от красных, было невозможно. Порой от захваченных в плен даже не успевали добыть нужные нам сведения, ибо, если их не убивали при захвате, то почти всегда ликвидировали по дороге в штаб…
На этом, наш разговор оборвался, так как мы подошли к нетерпеливо ожидавшему нас Пильбергу.
– Ну, поздравляю вас! Пришли танки! Завтра переходим в наступление! – сразу обрадовал он нас главным своим известием и лишь затем плавно перешёл к детальному обсуждению полученного им указания.
Танкам, с его слов, было приказано атаковать в направлении Орловки, а 4-й Кубанской дивизии и коннице Бабиева давалась задача преследования противника после его неизбежного отступления со своих позиций после танковой атаки. Мы же должны были наступать прямо перед собой лишь после получения дополнительного приказа.
После такого ободряющего известия все офицеры и солдаты нашего полка моментально воспрянули духом.
Остаток ночи прошёл в нервном ожидании этого решающего сражения. При этом, уровень внутреннего напряжения зашкаливал так, что порой казалось, что – лучше уж смерть, чем подобное перенапряжение нервов.
Но, вот, забрезжил рассвет, и слева от нас часто-часто затарахтели пулемёты и громко-громко заговорили орудия.
Начавшийся, там, бой стал постепенно разгораться и всё ближе и ближе продвигаться в нашу сторону.
Услышав приближающуюся к нам стрельбу, мы напряглись ещё больше, ежесекундно ожидая приказа об атаке, но его всё не было и не было…
И вдруг: чудеса, да и только!
Всё поле перед соседним 1-м Сводно-гренадерским полком покрылось бегущими людьми: это – красные, почувствовав, что их, с фланга, обходит наша конница, дрогнули и побежали.
И, вот, уже 4-я Кубанская дивизия лавиной несётся по Саратовскому тракту, охватывая «полумесяцем» отступающего противника.
Ещё несколько секунд, и кубанцы, рассеявшись «веером» по полю, закономерно догоняют в ужасе улепётывающих от них красноармейцев.
Взлетают вверх казачьи шашки, и начинается беспощадная рубка бегущего противника…
– Вперёд! – командует нам, в этот момент, неизвестно откуда появившийся полковник Пильберг и, разбрасывая колья, первым лезет через заградительную проволоку.
И тотчас мы все следуем его примеру.
Ещё немного, и, вот – мы уже за проволокой и, как снег на голову, «падаем» сверху на находящихся, там, красноармейцев.
Те начинают в панике покидать свои окопы и также, как их «равнинные собратья по оружию», пускаются в бега.
– Стой! Стрелять будем! – кричат им вслед наши гренадеры.
Однако, слышат их явно не все. Кто-то из красноармейцев останавливается, а кто-то, по инерции, продолжает бежать.
По ним раздаются редкие одиночные выстрелы. Все прекрасно понимают, что далеко им уйти, всё равно, не удастся.
И, действительно, вскоре наша кавалерия, завершив полное окружение ретирующихся красноармейцев, преграждает им их единственный путь к спасению.
Бегущим ничего не остаётся, как поднять руки и сдаться окружившим их конникам.
Участь же не сдавшихся оперативно решают острые казачьи шашки…
Убедившись, что бой окончен, и возвращаясь назад за своими оставленными в окопе личными вещами по усеянной убитыми местности, по которой мы только что бежали в контратаку, я по какому-то внутреннему наитию подошёл к застреленному вчера Силаевым всаднику.
Обвешанный красными кумачёвыми лентами, молодой командир красноармейцев был при шашке и, почему-то, в офицерских рейтузах. Возможно, подсознательно из-за них я и подошёл к трупу этого красного всадника, на поясе у которого висели целых четыре ручные гранаты и раскрытая кобура для револьвера, валявшегося на земле рядом с ним.
Силаевская пуля насквозь пробила череп красного командира, отчего его лицо, большей частью покрытое запёкшейся кровью, было весьма трудно разглядеть.
Любопытства ради, я достал из его верхнего кармана удостоверяющую личность убитого бумагу и, прочитав написанные в ней фамилию, имя и отчество, нервно вздрогнул.
«Не может быть!» – взволнованно подумал я.
Надеясь на их случайное совпадение с данными хорошо знакомого мне человека, я быстро наклонился к лежащему на земле трупу и, внимательно посмотрев на его лицо, стремительно выпрямился.
К несчастью – никакой ошибки не было!