«На протяжении последних двух суток немецкое командование перебрасывает по магистрали Радомышль — Фастов крупные моторизованные соединения. Среди них выявлен 378-й мотопехотный полк…»
С тех пор каждые сутки разведцентр 37-й армии в Киеве принимал донесения о перемещениях противника в треугольнике между Коростенской и Казатинской железными дорогами, о зверствах оккупантов и о развертывании партизанского движения, об экономической политике гитлеровцев. Но вдруг 8 сентября очередная радиограмма от капитана Гейченко почему-то не поступила. Не получили от него вестей и на следующий день. Незримая нить, связывавшая группу смельчаков с советской землей, оборвалась.
…7 сентября утром под моросящим дождем отряд вброд перешел Ирпень выше села Сущанка и остановился в старом сосновом бору на отдых. Уже двенадцать дней рейдировал он по оккупированной территории, двенадцать дней недосыпали и недоедали бойцы, выполняя ответственное боевое задание. Уже пяти человек недосчитывался капитан Гейченко, но те, что остались, каждую ночь расходились в разные стороны: в район Брусилова — уточнить расположение тайного немецкого аэродрома, в Фастов — установить, штаб какого соединения там разместился. И каждый раз добывали столько ценных новостей, что радист Маточка едва успевал передавать их в Киев в точно обусловленное время.
За два дня перед этим в лесистом овраге, где временно базировался отряд, вдруг появились эсэсовцы. Чтобы избежать с ними стычки, разведчики скрытно сменили место стоянки. Но и на безымянном островке среди болот эсэсовцы не дали покоя. Сомнений не оставалось: немецкое командование знает о существовании разведотряда Гейченко. Может, была перехвачена радиограмма, а может, кто-то из местных предателей донес о появлении в этом районе советских бойцов. Командиром было принято решение: немедленно перебраться в Коростышевские леса.
Когда стемнело, двинулись в путь. Шли всю ночь без отдыха, минуя села и хутора. Несколько раз переходили взад и вперед Ирпень, чтобы запутать следы. Однако до Коростышевских лесов добраться затемно так и не успели. Восход солнца застал их за большим селом Сущанка. Продолжать рейд средь бела дня было рискованно. Командир приказал найти в лесу удобное место для дневки. Как только это было сделано, бойцы рухнули на землю и мгновенно уснули. Только Олесь Химчук все переворачивался с боку на бок, стонал, прижимая к груди правую руку.
Поход по территории, запятой врагом, явился для него суровым жизненным экзаменом. И чем дольше продолжался этот экзамен, тем больше убеждался юноша, что не по силам ему сдать его успешно. Во время ночных переходов он не в состоянии был нести такой груз, какой несли другие. Все время товарищи вынуждены были ему помогать. Но и с облегченной выкладкой Олесь еле успевал за отрядом.
В последние дни в довершение ко всему стало ныть предплечье правой руки. Когда все отдыхали, он вертелся на земле, не находя места от боли. Но на этот раз даже у Олеся вскоре усталость заглушила боль. Поскрипев зубами, он тоже впал в забытье. Однако спать ему долго не пришлось. Когда солнце повернуло с полудня, его разбудили взволнованные голоса:
— Подвода! Двое неизвестных…
— Задержать! — приказал командир.
Несколько минут Олесь лежал с закрытыми глазами, но как только в кустах зашуршало, поднял голову. В сопровождении разведчика сквозь заросли продирались двое пожилых, в рваной одежде мужчин. Из разговора капитана Гейченко с задержанными Олесь понял: эти двое были вчерашними колхозниками, в их родном местечке Корнин немецкого гарнизона нет, а «новый порядок» охраняет староста с полицаями. Командир как бы между прочим поинтересовался, не слыхали ли они про существование аэродромов или военных складов противника, как охраняется близлежащая железная дорога, не приступил ли к работе местный сахарный завод.
Разговор становился все более интересным. Один за другим просыпались разведчики, подходили к своему мудрому командиру и молча рассаживались полукругом.
— А какое настроение у крестьян?
— О настроении лучше не спрашивайте. К горю наш люд привычен. И при царе хлебали его вволю, и при пилсудчиках было его по горло. Но такого, как сейчас, никто не помнит. Нынче человек и понюшки табака не стоит. Я уж молчу о грабежах. Жизни не стало! На днях в соседнем селе старого активиста, одного из основателей колхоза, ночью с постели ироды подняли и на майдан вывели. Думаете, повесили? Нет, отпустили. Живот вспороли, кишки выпустили и отпустили. Мол, иди, агитируй за красную коммунию…
