Фельдмаршал, к счастью, остался цел и невредим. Он только потерял свою фуражку и изрядно выпачкал реглан. Его усадили в закрытую машину полковника Гейма, и колонна уже без каких-либо почестей въехала на оккупированную советскую территорию. Вот так мрачно встретила нас Россия!
Фон Рейхенау, пожалуй, уже забыл об этом досадном эпизоде, но недоброе предчувствие не оставляет меня весь день. Что ждет 6-ю армию[12] в этой загадочной стране? Не хочется думать, что ее постигнет участь наполеоновских полчищ…
С горечью убеждаюсь, что вести ежедневные записи мне явно не под силу. Срочные служебные дела часто не позволяют взяться за перо. Вот уже семь дней не нашли своего отображения в этой исповеди верного солдата фюрера. С недельным отчетом и докладной запиской фельдмаршала пришлось ездить в генштаб. А теперь рассказать о бурных событиях минувших дней просто невозможно. Сейчас для Германии наступило такое время, когда каждая неделя равнозначна эпохе. События на фронтах развертываются с такой стремительностью, что ни перо, ни кинолента не успевают за ними. Так что не жалуйтесь, потомки, на неполноту и односторонность моего изложения величайших страниц истории. Я стараюсь отобразить современные события так, как их понимали и воспринимали участники Восточного похода. Газетные сообщения и сводки ставки фюрера дадут всесторонние описания всех операций, а я стремлюсь осветить их только через душу немца, который шел на подвиг во имя великого будущего Германии.
Так вот, 29 июня, сразу же после переезда штаба армии на русскую территорию, меня вызвал фон Рейхенау и вручил пакет.
«Тут я изложил некоторые соображения относительно развертывания Восточной кампании. Вы должны передать его лично в руки фюрера. В этом вам поможет Вольфганг. Но о пакете ни в коем случае не должны узнать ни Браухич, ни Гальдер. Для них отвезете недельную сводку. С вашим отцом и старшим братом мы всегда были в наилучших отношениях. Полагаю, вы продолжите эту традицию!»
Он пожал мне на прощанье руку, и мы расстались.
Радуясь, что скоро увижу наш прекрасный Берлин, прямо из штаба помчался на аэродром, забыв даже прихватить необходимейшие в дороге вещи. Менее чем через сутки уже был в Берлине. Я смотрел на его неповторимые, несколько суровые улицы и думал о том дне, когда этот город станет всемирной столицей. Только бы дожить до того времени!
Из гостиницы звоню Вольфгангу. Он искренне рад моему приезду. Вечером отправляемся к нему на загородную виллу и долго бродим по лесу. Здоровье брата улучшилось. Он уже не хватается лихорадочно за горло во время приступов астмы и почти не хромает. Я рассказываю ему про свои впечатления о ходе кампании, о штабной жизни, о прискорбном случае падения фон Рейхенау при переезде Буга. Не скрыл и своего удивления: почему фельдмаршал приказал не говорить о пакете для фюрера в генштабе? Неужели в верхушке вермахта царит атмосфера недоверия, подсиживания, ненависти и вражды, о которой трубят большевистские агитаторы?
«О дорогой мой брат, это давно уже не секрет, — горько засмеялся Вольфганг и обнял меня за плечи. — Добрая половина наших генералов напоминает псов, запряженных в сани. Они послушно бегут по указанному пути, пока над ними яростно посвистывает арапник. Но чуть ослабнет рука погонщика, они раздерут и его, и друг друга на куски. Такова уж природа чванливых аристократов! Они не понимают хода современных событий и считают, что нация не фюреру, а им обязана сегодняшним своим величием. Но знай: эти самые генералы при первой неудаче (если она нас когда-нибудь постигнет) всю вину свалят на фюрера, чтобы самим остаться в стороне. Ты должен помнить это всегда».
Я был до крайности ошеломлен и подавлен.
…На следующий день Вольфганг позвонил своему давнему партайгеноссе гауляйтеру Борману, чтобы тот устроил меня на прием к фюреру. Получив согласие главы партийной канцелярии, я поехал в Главную ставку. До самого вечера пришлось ждать, пока полковник Шмундт пригласил в подземный бункер, в котором сейчас решаются судьбы мира. О, какой это был незабываемый момент! Фюрер принял пакет из моих рук и даже глянул мне в глаза. Но о чувствах, какие я там пережил, не поведать ни словами, ни пером. Пусть сохранятся они в памяти, как неразменянное сокровище…
Третьего июля вторично заходил в генштаб.
С первых же слов генерала Гальдера понял, что ему ведомо о моей встрече с фюрером. Однако он ни о чем не стал расспрашивать. Получив директивы для фельдмаршала, я попросил разрешения отбыть в действующую армию, но Гальдер любезно предложил присутствовать на оперативном совещании офицеров генштаба. Мне ничего не оставалось, как поблагодарить за оказанную честь.
