Однако генералу Эбергарду не удалось сдержаться. С полчаса он излагал свои взгляды на события. Не по-военному нервозно, скороговоркой, чуть повизгивая. Манерой говорить Эбергард напоминал некоторых ораторов, которые владели искусством приводить в транс многочисленные толпы на площадях. Особенно поражала присутствующих культя его руки. Он то угрожал ею кому-то, то умоляюще прижимал к груди, то горячо ею жестикулировал.
— Фюрер дал нам оружие совсем не для того, чтобы им любоваться. Фюрер дал нам оружие, чтобы каждый немец наиболее эффективным образом пользовался им. Это — самый весомый аргумент в общении с азиатами. Пусть навсегда запомнят: мы не остановимся ни перед какими жертвами! Законы обычной войны отпадают на Востоке. Да и вообще, кто выдумал законы для победителей?.. Для нас никакие законы не могут иметь значения. Мы будем поступать так, как диктуют интересы нации. Я — за беспощадный террор! Убивать тысячами, убивать поголовно, убивать, пока страх не превратит унтерменшей в рабов, — вот единственный путь к порядку!
«Убивать! А хватит ли у нас, генерал, сил, чтобы так просто убивать тысячами? Генерал Путткаммер тоже не жалел патронов. А чего добился? — думал про себя полковник, рисуя на бумаге не то вытянутый кувшином затылок Эбергарда, не то надгробную пирамиду. Ему почему-то припомнились те двое исполненных презрения к смерти стариков ополченцев, которых он видел перед казнью месяца два назад возле Виты-Почтовой. — Нет, те двое не дались бы, чтобы их «убивали поголовно». Такие непременно взялись бы за оружие… Нет, даже убивать надо умеючи!»
Он бросил короткий взгляд на генералов, но не прочитал на их лицах ни одобрения, ни возражения. Фон Арним, сложив на груди, как будто напоказ, выхоленные руки, равнодушно обследовал лабиринт трещин на потолке. Всем своим видом он словно говорил: холерические заклинания выскочек меня нисколько не интересуют, я имею собственные, куда более важные убеждения. Фон Гаммер тоже не выказывал особого интереса к предложениям Эбергарда. Дородный, располневший, он сидел в стороне, неуклюже скособочившись, с опущенной головой. У него был чрезмерно массивный, похожий на полевой дот с двумя амбразурами на местах глазных впадин бритый череп, который так тяжело нависал над мелким невыразительным лицом, что казалось: генерал всегда дремлет. Только оберштурмбаннфюрер фон Рош, нервно покусывая рыжие усики, пронизывал докладчика беспокойным жестким взглядом.
«Бойкотируют меня генералы, — убедился фон Ритце. — Что ж, я вам это припомню! Будьте уверены, я заставлю себя уважать!»
— В подтверждение мнения генерала Эбергарда приведу тот факт, что охранным войскам пока не удалось напасть на след руководящего центра большевистских банд, — слегка заикаясь, заговорил оберштурмбаннфюрер фон Рош, как только Эбергард опустился на свой стул.
Его трескучий, похожий на сухой кашель голос заставил полковника отложить карандаш и поднять голову. Однако фон Ритце не столько вслушивался в слова эсэсовского чина, сколько рассматривал его острый кадык, комично выдававшийся на длинной, сморщенной, как старое голенище, шее. А говорил оберштурмбаннфюрер вещи, заслуживающие внимания:
— Сейчас точно установлено: по заданию Москвы местные большевики оставили в Киеве Всеукраинский центр для руководства партизанами. Среди населения кто-то непременно должен знать о месте пребывания этого центра. Но все наши призывы к сотрудничеству остаются без ответа. Поэтому я считаю жителей Киева соучастниками диверсий. Мое предложение: разбить город на секторы и уничтожать последовательно те из них, в которых будут иметь место какие-либо террористические акты. Иначе я не уверен, что большевистские агенты когда-нибудь приостановят свою подлую деятельность.
Разговор принимал деловой характер. Это почувствовали и генералы. Фон Гаммер нацелил свои амбразуры на оберштурмбаннфюрера, с готовностью зашевелили полными губами. Фон Арним, побаиваясь, как бы не очутиться позади других в борьбе за комендантское кресло, тоже взял слово:
— Моя контрразведка доносит, что среди населения циркулируют упорные слухи, якобы партизаны собираются сжечь Киев, как была сожжена в 1812 году Москва…
Но полковник умышленно прервал фон Арнима, давая этим понять: теперь его мало интересует мнение генерала.
— Значит, они жаждут пожаров и руин? Что ж, они их получат. Предостаточно!
На его черной повязке скрестились взгляды.
— Кто ответствен за разминирование города?
— Майор Отто Гейкель.
— Вызовите его!
— Майор Гейкель под арестом. Его ждет военный трибунал, — пояснил фон Арним.
— Вызовите!
Выхоленные руки генерала упали с груди, но сам он не шевельнулся.
Тогда фон Ритце встал:
— Пользуясь полномочиями, данными мне командующим армией фельдмаршалом фон Рейхенау, я приказываю вам, генерал, доставить сюда майора Гейкеля!
