— Никаких оповещений! — И в голосе полковника снова прозвучал металл. — Разве они оповещали наших солдат, когда будут подрывать комендатуру? Нет?.. Значит, мы вправе ответить тем же. Операцию приказываю провести ограниченным числом участников и совершенно секретно. Где не хватит взрывчатки, смело применяйте легко воспламеняющиеся вещества. Жертвы пусть вас не волнуют. Слышите? Жертвы вас не должны беспокоить! От выполнения этого задания зависит ваше будущее. Учтите!
Посветлевшими, с недобрым блеском глазами ластился Отто Гейкель к своему неожиданному заступнику. И по его глазам фон Ритце видел: приказ будет выполнен самым тщательным образом.
— О последствиях операции доложите новому коменданту Киева. И вручите ему этот пакет. — Он вырвал из блокнота листок, на котором что-то писал перед тем, вложил его в конверт и вручил с улыбкой майору.
Тот взял послание новому коменданту обеими руками и, как талисман, сунул в грудной карман. В его жестах чувствовалось трепетное смятение человека, который наконец сбросил с себя огромную тяжесть. Отто Гейкель оказался слишком наивным человеком, чтобы догадаться, что в пакете лежит записка такого содержания:
«Генерал-майору Эбергарду.
После тщательного анализа я пришел к совершенно определенному выводу: взрыв комендатуры — прямая вина майора Гейкеля. Поэтому приказываю по получении этого письма майора Гейкеля арестовать и предать военно-полевому суду, а участников операции по уничтожению Крещатика и прилегающих к нему улиц немедленно отправить на действующий фронт. Об исполнении доложить лично!
Когда шаги майора затихли в коридоре, фон Ритце обратился к ошарашенным генералам:
— Думаю, все поняли мой замысел. Саперам дать зеленую улицу! Когда взрывы закончатся, вам, генерал фон Арним, выслать в район операции спасательную команду и несколько пожарных машин. Подчеркиваю, оказывая населению «помощь», всячески проявлять дружелюбие и вежливость. У киевлян должно навечно создаться впечатление, что не мы, а большевики виновники этого зла. Сегодняшняя ночь должна дать нам сотни незаменимых агитаторов! Общее руководство возлагаю на вас, генерал Эбергард, — закончил полковник, давая этим понять, кому будет принадлежать комендантское кресло.
Только теперь поняли генералы, какая тяжелая рука и сколь тонкий изобретательный ум у любимца фельдмаршала. Не сговариваясь, они встали и склонили перед ним головы.
Дзинь-дилинь… дзинь-дилинь… дзинь…
В комнате уже тесно от этих звуков. Удивительно чистых, тонких, едва уловимых. Они густо заткали серебряной мелодией все пространство. Кажется, все стены здесь увешаны драгоценными хрустальными подвесками, которые звенят на тысячи ладов при малейшем движении воздуха. От этого нескончаемого звона трещит, раскалывается у Платона голова. А аккорды все плывут и плывут упругими, невидимыми волнами.
В них — странный звон небесного купола, и рыдание осенних ветров, и стон израненной земли. «А может, в самом деле земля стонет? Может, наши войска перешли в контрнаступление и это доносится эхо канонады? Где-то сейчас находятся наши: в Полтаве, в Прилуках, в Борисполе?..»
Платону подбежать бы к окну, припасть грудью к подоконнику и всмотреться в заднепровские дали. Но он даже не пошевелился. Уже который час окаменело лежал на спине с широко раскрытыми глазами, как покойник. Со стороны могло показаться, что он забылся в глубоком сне. Но не спал Платон. После недавно пережитого на Крещатике не то что спать — дышать ему не хотелось. Стопудовая усталость сковала его в мертвых объятиях, наполнила ледяной пустотой, погасила все чувства и мысли.
Только один-единственный раз в жизни пришлось ему пережить подобное оцепенение. Было это лет пять назад, в хмурый осенний вечер, когда он, возвращаясь с полевых работ, на окраине своего села, на утлом мостике через болотистый овражек столкнулся лицом к лицу с кривоносым Швачкурой. Много, бесконечно много дней и ночей ждал Платон этой встречи. Теперь она должна была прорвать наконец в его сердце нестерпимо разбухший нарыв ненависти. Встретившись, он твердо знал: им уже не разминуться, кто-то должен навсегда сойти с дороги…
