— Маслюкова помнишь?.. Его тоже Шугай вывел. Многим спас жизнь этот человек! Но этого ему показалось мало, и он решился… Решился казнить палача Бабьего яра барона фон Роша. Мы и подумать не могли о такой операции: риск слишком велик, а надежды на успех почти никакой. Барон ведь шагу без охраны не ступал, ездил только в бронированном автомобиле. А вот группа Романа Шугая отважилась. И что ты думаешь? Казнили! Патрулируя улицы, они выследили, когда, по какой дороге и в каком сопровождении возвращается Рош на виллу за городом. И однажды ночью, устроив засаду, схватили и повесили его вверх ногами неподалеку от завода имени Артема. Повесили прямо посреди улицы. И без потерь… На следующее утро эсэсовцы нашли опрокинутый автомобиль с проколотыми шинами и трупы охранников барона, а следов — никаких! Наверное, это убийство осталось бы такой же загадкой, как и взрыв военной комендатуры, если бы в гестапо не пришел сам Роман. Начались аресты заложников, и он пришел… Какой разговор был у него с гестаповцами, нам никогда не узнать. Одно известно: заложников выпустили, а Романа… Через несколько дней киевляне увидели Романа повешенным на бульваре Шевченко у Бессарабки. Друзья Шугая остались на свободе, но где их искать…
— А другие группы объединены?
— Этого мы не успели сделать. Через неделю после Бабьего яра в Киеве начался бешеный террор… Формальным поводом к нему послужили листовки с призывом сжечь Киев дотла, как это сделали в восемьсот двенадцатом году москвичи. Делая вид, будто бы они спасают Киев от поджигателей, гитлеровцы за один день арестовали и расстреляли в Бабьем яру всех зарегистрированных коммунистов и комсомольцев. Погибло несколько тысяч человек! А сколько тысяч пало во время облав?.. Всех заподозренных хватали прямо с постели и бросали в душегубки. И именно в те дни подполье как целостная организация и перестало существовать… Сам посуди, райкомы партии разгромлены все до одного, уничтожено также большинство низовых организаций и групп. Прекратили работу почти все подпольные райкомы комсомола. Из девяти членов подпольного горкома партии избежали ареста, как тебе уже известно, только трое: Хохлов, Кудряшов и я. Короче, партийные кадры уничтожены, материально-технические базы раскрыты, явочные квартиры провалены. И во всем этом особо подлую роль сыграл Дриманченко.
— Дриманченко? Не может быть!
— Да, это так, Петрович. Спасая свою шкуру, он продался гестаповцам. Гибель товарища Шамрилы, провал райкомов и явочных квартир — это дело рук Дриманченко. Не смотри на меня такими глазами… Что Дриманченко — собака, всякий в Киеве знает. Он ходил по городу в сопровождении гитлеровцев в эсэсовском мундире, и всех, с кем он здоровался, фашисты тут же хватали…
— Ходил в эсэсовском мундире? Ты видел его в этом мундире?
— Слушай, Петрович, если бы я увидел его, то давно бы гнил в могиле. Кто видел, тех уже нет.
Все в этой истории настораживало Петровича. И повальные провалы райкомов, и появление Дриманченко средь бела дня в эсэсовском мундире. Дриманченко он знал как преданного партии, мужественного коммуниста. Не мог такой человек стать предателем. Но если даже допустить, что он им стал, то зачем ему, бывшему партийному руководителю, дефилировать по городу в эсэсовском мундире? К тому же он не мог выдать все подпольные райкомы — просто по своей неосведомленности. Со структурой подполья были ознакомлены лишь несколько человек, и если предательство и впрямь имело место, то вряд ли только со стороны Дриманченко. Дриманченко гестаповцы могли умышленно сделать жупелом, чтобы тем самым отвести подозрение от действительного предателя.
— Все это что-то очень смахивает на провокацию. Если бы Дриманченко действительно продался, то фашисты ни за что бы его не рассекретили. Это же был бы для них бесценный агент в подполье… Нет, с Дриманченко непременно надо поговорить!
— Поздно.
— Как поздно? Неужели вы…
— Нет, его уничтожил «Факел». С этой группой нам никак не удается наладить связь.
— Откуда же известно, что «Факел»?
— Он всегда оставляет за собой такую подпись.
— Жаль. А если уничтожили невинного человека…
— Где там невинного? В городе на этот счет думают иначе.
— Да, теперь проверить нельзя… А чем сейчас занимается горком?
— Собираем остатки бывших организаций… — а в голосе прозвучала нотка безнадежности.
Обстановка в городе действительно вселяла безнадежность. Петрович не был пессимистом, но то, что он услышал… Только месяц оккупанты в Киеве, а уже успели разгромить все райкомы, наполнить трупами Бабий яр. «Теперь возродить подполье будет нелегко. Ведь ежедневными расстрелами, бесчисленными контрибуциями, голодом фашисты порождают среди населения отчаяние и апатию. Радио, пресса, провокационные слухи беспрерывно отравляют души людей, убивают их веру. А мы мало делаем, чтобы оживить в них надежду… Недаром многие из киевлян обращают свои взоры к церкви, потому, что церковь умеет обещать. Старый Химчук очень правильно сказал: без веры нельзя. Это надо нам помнить. Дать людям веру, помочь им выстоять — вот святая наша задача!»
