— Эй, ты чего это головой вертишь? Все еще надеешься на спасение? Ей-богу, ты меня удивляешь, Скрипач. Кому, как не тебе, знать, что из моих рук вырваться никому не удавалось — хватка железная. Лучше помолись. Да и за меня не забудь словечко перед богом замолвить. Как-никак, а это я на помойке тебя подобрал, в люди, можно сказать, вывел…
— Пусть уж за тебя черти молятся.
— Насчет чертей — брось, дудки. Хватит! И так они целых двадцать лет, бедняги, надрывались — все панихиды по мне служили в судах. Целых сорок семь годков припаяли мне сидеть, а я, как видишь, жив, невредим и полон энтузиазма. Да, не дошла, видно, красная молитва до слуха божьего.
— Погоди, еще дойдет. Непременно дойдет! Хотелось бы посмотреть, какой ты будешь, когда дело дойдет до расплаты.
— Ну, этого-то тебе не увидеть.
— Зато другие увидят.
— Э, да ты что-то чересчур разболтался. На твоем месте я бы дорожил временем. Осталось ведь… — хилый потомок княжеского рода не торопясь вынул из нагрудного кармана золотые часы на цепочке, постучал блестящим ногтем по циферблату. — Осталось тебе, голубчик, всего-навсего восемь минут. Просьбы перед смертью не будет?
Сказано это было с такой циничностью и презрением, что Олеся передернуло. «Задушу! Брошусь сейчас же и задушу, как того слизняка в Дарнице, — заскрежетал он зубами. — Скорее, пока он не успел вынуть пистолет». Олесь съежился, готовясь к прыжку, но Тарганов, видимо, чутьем понял опасность. Отскочил в сторону, выхватил из кобуры пистолет:
— Ну ты, быдло! Ни с места!
«Теперь все! Теперь до него не доберешься. Интересно, сколько осталось до пяти?» Пьянящая усталость растекалась по жилам, налила все тело свинцовой тяжестью. Как-то сразу пропал интерес и к полицаю, и к времени. Единственно, что еще осталось, — это желание поскорее избавиться от нестерпимой усталости.
— Что же, потопали к развалинам. Зачем же улицу загаживать?
— Я никуда не пойду…
— Ну, будь по-твоему. Эту последнюю просьбу, пожалуй, можно и уважить.
Поглядывая на часы, лежавшие на левой ладони, Тарганов не спеша стал прицеливаться. А Олесь в упор глядел в глаза палачу со слабой надеждой: «Неужели так и не проснется в нем хоть капля совести? Неужели не вспомнит, что я его кормил, приютил, когда он в этом нуждался?..»
Но вот пистолет уставился черным оком прямо ему в грудь. А потом стал скользить по лицу.
— Стреляй же скорее!
В это мгновение где-то совсем рядом истошно завыла сирена легкового автомобиля. Куприков вздрогнул, повернул голову. Олесю удрать бы, но он словно окаменел, не будучи в силах даже обернуться. Слышал только, как завизжал тормоз, стремительно раскрылась дверца и кто-то выскочил на мостовую, но обернуться не мог.
Услышал встревоженный голос:
— Что здесь происходит, Олесь?
Оглянулся — Светлана. В домашних туфельках, простоволосая, в наспех наброшенном пальто. «О люди! — вырвался из его груди вздох. — Она, видимо, сердцем почуяла, какая опасность нависла надо мной, и так вовремя пришла на помощь».
— Быстрее в машину, Олесь! Сейчас тебе не пройти по городу самому.
Но он не мог двинуться с места. Не верилось, что свершилось чудо и снова смерть его обошла. Не верилось, пока Светлана не взяла его под руку.
— Минутку, мадам, — опомнился Тарганов. — Этот тип задержан, мадам, я вынужден…
Она увидела зажатый в руке пистолет и сказала что-то своему спутнику в машине. Что именно, Олесь не разобрал. Увидел только, как отворилась дверца и на мостовую вывалился дебелый унтер в длинных, почти до локтя черных рукавицах. Как-то по-медвежьи двинулся к полицаю, выхватил у него оружие, громко шмыгнул носом и так влепил ему между глаз, что тот мешком плюхнулся на асфальт. Не говоря ни слова, немец спрятал в карман пистолет, еще раз шмыгнул носом и вернулся за руль.
— На Соломенку, Курт, — сказала Светлана, когда вконец ошарашенный Олесь очутился рядом с нею на заднем сиденье.
— Слушаю, фрейлейн.
Дома Олеся ждала новая неожиданность. Не успел он переступить порог, как Гаврило Якимович сообщил ему:
— Петрович исчез. После полудня ушел и не вернулся.
— Куда ушел?
— Не сказал. Надел мой старый ватник, кошелку прихватил и ушел.
«Только этого еще не хватало! Куда же он мог пойти? На родню он в Киеве не богат. Буринду, что на Борщаговке живет, я не нашел… Разве захотелось просто прогуляться?» Но раньше Олесь не замечал у гостя большого тяготения к прогулкам, Петрович упорно избегал улицы. Если иногда и выходил во двор подышать, то только ночью, чтобы не возбуждать у соседей излишнего любопытства. С утра до вечера просиживал он с Сергейкой в уголке, мастеря из патронных гильз зажигалки, каганцы, складные ножи, замки и другие домашние вещи, за которые на рынке старик выменивал кое-какие харчи.
— Как же он решился появиться в городе без документов?
— Документы он прихватил. Ковтуна Миколы.
— Так, может, Петрович у Миколы?
