— Кому это не спится в ночь глухую?
Они мигом туда, откуда послышался голос. Бежали, прикрывая ладонями лица от кустарников. За ними вихрилась метелица опадающих листьев, повизгивали прутья, а они все бежали и бежали, пока не вырвались на просеку. И только там увидели далеко впереди мигание цигарковых огоньков. Переглянулись: что это за люди? Почему в такую пору слоняются в лесу? Как-то нехотя пошли к тем огонькам. Оказалось, это пастухи.
— Тут есть поблизости село, хлопцы?
Подростки опасливо переглянулись — и ни слова. Наконец за всех ответил длинный паренек в командирской фуражке с блестящим черным козырьком:
— Ну, есть.
— Вы не туда идете?
— Ну, туда.
— А нас проводите?
Пастухи засопели и прилипли губами к цигаркам. «Патриоты, — усмехнулся в душе Олесь. — Не хотят подозрительным людям дорогу к своему гнезду показывать».
— Кто такие будете? — неодобрительно покосился из-под блестящего козырька длинный; в этом обществе он был, видимо, за атамана.
— Из Киева мы. Не видишь разве: менять идем, — сказала Оксана раздраженно. — Переночевать где-то надо.
— Прямо из Киева? А разве есть сейчас Киев?
— Что, паспорта показать?
— Не надо, не надо! — закричали ребята в один голос.
— Ну, тогда пойдем, — приказал атаман властно и, сдвинув на затылок фуражку, зашагал по просеке.
Ребята забыли о своих коровах, завертелись вокруг пришедших. Ведь и в лучшие времена сюда редко кто наведывался даже из райцентра, а тут вдруг явились из самого Киева.
За разговором Олесь и не заметил, как просека свернула в густые камыши, запетляла по устланному хворостом болоту и выбралась вновь на открытую местность вблизи небольшого озерка. За ним-то и раскинулся подковой хуторок — каких-нибудь три десятка приземистых хаток, таращивших темные глаза окон на темную воду.
Киевлян на хуторе встретили приветливо. Проводили в хату старой Лепетихи. Пока Оксана и Олесь умывались и закусывали, никто не позволил себе зайти в светлицу. Но как только стол опустел, дверь широко раскрылась, пожалуй, весь хутор собрался послушать новости. Слухи, которые из десятых уст долетали сюда, говорили о том, что столица Украины разрушена и выжжена дотла, что даже то место, на котором она стояла, разровняли, а всех киевлян уничтожили в Бабьем яру.
— Мы много тут всякого слыхали. И брехни, и полубрехни. А вы, детки, расскажите нам чистую правду. Что сейчас творится на белом свете?
В бурых сумерках слабо освещенной угарным каганчиком хаты размеренно журчали вперемежку приглушенные голова. Чего только не рассказали городские гости! Перед взором хуторян мелькали разрозненные картины войны — каким-то чудом обошедшей пока их затерянный среди глухомани хуторок, — сливаясь в единую адскую ленту. И леденели изболевшиеся материнские сердца от тревожных мыслей: «Может, и мой остался навечно где-нибудь на прилуцкой дороге?.. Что, если и моего завела судьба в страшную долину смерти под Дрюковщиной?.. Удалось ли моему перебраться через Сулу?..»
…Только за полночь разошлись хуторяне. Ушла из светлицы и старая Лепетиха, постелив себе в пристройке. Олесь и Оксана остались одни. Смотрели на серебристые в свете луны стебли соломы и молчали: зато о многом говорили их глаза…
Олесь разровнял на полу у раскаленной лежанки солому и упал навзничь. На него сразу же повеяло запахами разомлевшей от тепла земли и созревшим, влажным от росы зерном. Хотелось, чтобы и во сне ему виделись волнующаяся от ветра нива и горы янтарного зерна на токах. Но сон все не приходил. Остья колосьев щекотали шею, а сладковатый с горчинкой запах пшеничных стеблей невольно возбуждал воспоминания о звездных ночах под Витой-Почтовой, о горячих, трудных ночах, когда окопники, едва выпустив из рук лопаты и кирки, падали в полузабытьи и засыпали, не успев коснуться головами душистой соломы. «Как давно все это было! А может, это сон? Может, никогда и не было окопных ночей? — Он стал перебирать в памяти множество событий, встреч. — С Остапчуком я встретился еще под Витой-Почтовой… С группой Гейченко отправился за линию фронта. Тогда еще были живы и Андрей, и Костя…»
Воспоминание о Косте Приймаке подняло Олеся на ноги. «Как же это я раньше не догадался, что Костя — брат Оксаны? Они ведь так похожи…» Как по иголкам, дошел до окна, припал лбом к холодному стеклу.
Над остроконечной стеной бора золоченым бубном висела полная луна. Обцелованные изморозью деревья, пожухлые камыши, даже бурьяны в мертвенном сиянии казались покрытыми неземным цветом. Как мечтал он когда-то выйти в такую ночь в расцветший сад и бродить там до утра. Только не в домашний сад — в нем деревьев чуть побольше, чем пальцев на руках, — а в колхозный, которому не было бы ни конца ни края…
— Не спится?
Олесь вздрогнул. Оглянулся — Оксана.
— Не спится.
— Воспоминания терзают душу?
— Да…
— А ты забудь все, что было. Ты же сильный.
— Есть вещи, Оксанка, которые нельзя забыть.
— Тогда поделись со мной. Переложи частицу своей боли на мои плечи. Я могу… ты же самый родной мне человек.
