— Куда? Зачем?.. Нигде никакого спасения для отжившего мира нет и не будет. Это я вам говорю!
— Неужели вы считаете положение столь безнадежным?
Шнипенко глянул на него насмешливо, стукнул тростью о землю, как делали во гневе средневековые феодалы:
— Довольно, молодой человек, в прятки играть! Это вам не к лицу! Меня вы можете совершенно не остерегаться… Развязка близка: вы это не хуже меня понимаете. Подумайте, сколько дней понадобилось немцам, чтобы от границы дойти до Киева?.. Сотни верст пройти! А от Ирпеня до Крещатика — для них раз плюнуть… Так что большевистский Киев уже — увы! — на ладан дышит. И тут не помогут заклинания комиссаров: «Остановим захватчиков у Золотых ворот!..» А почему же раньше не остановили? Кишка оказалась тонка? То-то и оно! У немца — автоматы, у немца — самолеты, танки, орудия, а у наших что? Одни громкие лозунги! Хе-хе-хе… А какой шум о своей непобедимости еще вчера поднимали! Сколько соков из нас выжали на оборону да на индустриализацию. А что выходит?..
Олесь пораженно таращился на собеседника. Зачем Шнипенко говорит все это ему, Химчуку? Неужели провоцирует, хочет выведать его мнение о фронтовых событиях? Что ж, скрывать свои мысли Олесь не собирался.
— Нет, профессор, как свидетельствует мировая история, могущество армии, а тем более государства определяется вовсе не количеством оружия. Мощь нашей страны я усматриваю в моральном здоровье народа, в его преданности великим идеалам. И если у нас сейчас и не хватает современного оружия, если мы переживаем временные затруднения, все равно преимущество на нашей стороне. Кстати, вы почитайте сводки Совинформбюро. Сколько этого хваленого оружия теряют гитлеровцы каждый день…
— Что читать?! Те побасенки для простачков! — Шнипенко прямо передернуло оттого, что Олесь явно не доверяет ему, хочет затуманить глаза газетными сентенциями, тогда как он откровенно изложил свои взгляды на события.
Этот разговор с профессором буквально ошеломил Олеся и долго потом не выходил из головы. Весь день он слонялся в состоянии человека, который хотя еще и не слег, но точно знает, что заразился тяжелой болезнью. За что ни принимался, все валилось из рук. «Развязка близка!.. От Ирпеня до Крещатика осталось каких-то тридцать километров… Развязка близка!» Нет, не мог Олесь смириться с подобной мыслью. Не для того советские люди годами недосыпали, недоедали, отдавали до последней капли свои силы, чтобы все раздавил сапог захватчика. А может, профессор паникует, может, у него просто расшатались нервы? Но зачем же говорить такие вещи? Ведь за такие слова…
Загадкой остался для Олеся и вопрос Шнипенко, когда они прощались:
— Простите, а у вас университетские бюристы об отце ничего не спрашивали?
— А что им за дело до моего отца? Он давно погиб.
— Счастье ваше. А относительно того, что он погиб… Случается иногда, что и мертвые воскресают!
— А вы знали моего отца? Кто же он был? Куда девался?
— Простите, я мало знал его. От других о нем слышал, — ушел от прямого ответа Шнипенко. Поклонился и быстро зашагал прочь, оставив в душе юноши смятение.
«Кто же был мой отец? Почему и домашние всегда упорно избегают разговоров о нем?» Прежде Олесь думал, что дед с матерью не хотели такими разговорами бередить ему душу, но Шнипенко своими намеками рассеял это убеждение. Но почему и он не захотел поведать правду? Что Шнипенко знал ее, Олесь не сомневался. «Значит, с отцом связана какая-то страшная тайна. В чем же она заключается? Как в нее проникнуть, как раскрыть?..»
Когда перед вечером в Мокрый яр нагрянули комбатовцы, радости Олеся не было границ. С жадностью слушал он рассказы о фронтовой жизни, о гибели Пятаченко, о кровавом боевом крещении за Ирпенем. Весь вечер проговорили хлопцы, дожидаясь Андрея. Но тот явился только рано утром, когда однополчане уже собирались в дорогу.
Олесь проводил недавних однокурсников до железнодорожного вокзала, откуда они должны были трамваем добираться до Святошина, а уже оттуда пешком до Белогородки. Шли прямиком, взобравшись у Соломенского моста на железнодорожную насыпь. Первым, с мешком яблок на плечах, считал шпалы Мурзацкий, за ним — Олесь. Он видел, что Андрей все время старался отколоться с ним от остальных, но не подавал вида, что понял. Наконец Ливинский взял его под руку и сказал:
— А дорога осталась такой же, как и полгода назад. Помнишь, Олесь, как мы тут бродили, когда собирались на Полтавщину?
«Дорога-то осталась такой же, а вот те, кто ходил по ней, давно уже переменились», — хотел было ответить Олесь. Но смолчал.
Уже на остановке святошинского трамвая Андрей обратился к нему опять:
— Я знаю, Олесь, ты глубоко презираешь меня. Что ж, я заслужил это презрение. Но поверь, сам давно и тяжко раскаиваюсь в своей ошибке. Скажи, чем я смогу искупить свою вину перед тобой? Я так хочу, чтобы мы снова стали друзьями…
— Вон трамвай подходит. Будь здоров!
