— Мало хорошего вы от меня услышите. Врать не стану, а нынешняя правда… Она сейчас неутешительна. Служил я на самой границе. Батальон наш считался отдельной частью спецназначения и с прошлой осени квартировал километрах в двадцати от расположения полка, в бывшем помещичьем фольварке, расположенном на взгорье. Мимо фольварка проходила шоссейная магистраль к границе, а дальше, по другую ее сторону, начинались припятские леса и болота. Так что в случае чего наш батальон и должен был крепко взять на замок эту магистраль… Служба у меня была хорошая: высокое начальство тревожило редко, бойцы свое дело знали отлично, а командир батальона оказался человеком на редкость умным и сердечным. Кадровик, из питерских пролетариев. Справедливым был, а главное — душу рядового понимал. Одним словом, жили мы там словно отдельным государством. Я был при командире связным, все время мотался как белка в колесе — то в полк, то из полка, то на полигон, то на погранзаставу… По роду службы многое мне довелось увидеть и услышать. Особенно весной, когда над нами почти ежедневно немецкие самолеты стали появляться. И когда слухи о скором начале войны с немцами саранчой понеслись. Не моего ума дело, откуда они брались, но говорило и население, и пограничники, и в войсках: быть войне! В штабе полка даже ждали со для на день распоряжения занять оборону вдоль границы. Но войска получили другой приказ: направить зенитчиков на какие-то сборы не то в Проскуров, не то аж в Белую Церковь, а всех связистов послать куда-то на строительство армейского узла связи, К тому же большая часть техники из войск была изъята под предлогом замены, а новой нас не обеспечили. Вот так и встретили мы войну. Трудно сейчас понять, как это произошло, что в самый критический момент наши войска почти безоружными оказались. Или там, в верхах, у кого-то ума не хватило, чтобы проверить слухи о войне и своевременно привести армии в боевую готовность, или, может… Короче, история когда-нибудь во всем разберется. Но сколько людей теперь кровью за это расплачиваются!.. Двадцать второго июня еще солнце не всходило, во всем мире никто еще не знал о вероломном фашистском нападении, а наш батальон уже тяжело расплачивался. Мы спали, когда фашисты ударили из дальнобойных орудий. Медсанбат сразу же в щепки разнесло, казармы загорелись, про убитых и раненых я уж и не говорю. Одним словом, не вступая в бой, батальон потерял за какие-то полчаса половину своего личного состава. Хорошо еще, что бойцы поспешили ползком в доты, а то бы…
— Почему же вы не ответили огнем на огонь? — вырвалось у Андрея.
— А из чего отвечать-то? Из матушки-винтовки образца одна тысяча восемьсот девяносто первого года? Батальон имел на вооружении только несколько стволов мелкокалиберной артиллерии, но ею врага за Бугом не достанешь. А вся корпусная и дивизионная артиллерия, как я потом узнал, проводила учебные стрельбы на отдаленных полигонах…
— Так надо бы в рукопашную…
— Ливинский, не мешай! — зашумели хлопцы. — Дай послушать.
— Так вот, переждали мы этот ужасный первый артналет. А в душе черт знает что творится! Батальонный посылает меня: иди собирай ротных и взводных командиров, кто в живых остался. Как я увидел, что натворили гады, сердце оборвалось. Всюду руины, трупы, кровь… С горем пополам собрал к комбату всех, кто остался в живых, ротных и взводных. Попытались они со штабом полка связаться — дудки. Кто-то постарался перерезать провода. А тут наблюдатель докладывает: танки немецкие! Даже раненые бросились на свои боевые места. Ждем. Наконец видим: идут фашистские танки ровным строем прямо по дороге. Наверное, были уверены, что никто не встанет им на пути. Батальонный кусает губы: «Ну, погодите, сволочи! За все заплатите…» И заплатили. Как врезали наши из «секретов» прямой наводкой, так три танка юлой завертелись. Короче, первую атаку отбили. Но мы знали: ненадолго. Потому что никак не обойти им стороной болото. Батальонный предупреждает бойцов и командиров: когда пехота врага двинет на приступ наших позиций, огня без его команды не открывать. А тем временем послал пулеметный взвод в засаду, чтобы ударить фашистам в спину…
Не помню, сколько времени прошло после первой атаки, как наблюдатели сообщили: на дороге немецкие танки! Командир сам не свой, нервничает: как-то поведут себя немцы на этот раз? Вскоре из лощины показались вражеские бронетранспортеры. Штук семь или восемь. Из них посыпались зеленые фигурки. Развернулись в цепь и прут скопом. А с нашей стороны — ни выстрела. Тут как раз лейтенант связи из штаба дивизии прибыл. Вручает батальонному пакет и ждет, пока тот прочитает. И что же вы думаете, там было написано? Свыше сообщили, что 22 и 23 июня не исключена возможность провокаций со стороны противника на границе, но в категорической форме предписывалось не поддаваться ни на какие провокации… Батальон уже третий час истекал кровью, недосчитывался многих бойцов, а тут — не поддаваться на провокации!
