Все понял. Мордой в бок ткнулся и поднимается дальше бежать. У меня тоже откуда только силы взялись, следом рванул. Хиус к тому времени поутих маленько, идти полегче стало. Карай твердо направление держит, оглядывается только иногда на меня. Часа три или четыре мы с ним так передвигались. Гляжу, сумерки уже. К ночи, думаю, не дойдем, ночевку соображать надо. Дырку бы какую-нибудь укромистую приглядеть. – Ищи, – говорю, – Караюшка, место для ночевки. Чтобы с боков не дуло и сверху не сыпалось.
Он словно понял, о чем я. «Ищи» для него очень даже известное слово. Рванул куда-то – и с концами. Сперва спокойно ждал. Иду особо не торопясь по его следу, по сторонам приглядываюсь. Больно заковыристые места вокруг начались. Так сразу и не скажешь, в чем дело, только нет-нет да и вспоминаю старого полкана с белыми глазами, который мне то ли по пьяни поблазился, то ли на самом деле про своих штрафников рассказывал, которые назад в зону приползли, не выдержали окружающей свободы. Я тебе скажу, действительно, трудно ее там выдержать. Такая тоска навалилась, какая, наверное, перед самой смертью бывает, когда податься некуда. Жуть сплошная. Если бы не Караевы следки, в голос бы завыл. А то бы и назад повернул. Ей-богу, хочешь верь, хочешь не верь. Ни разу со мной такого не было. Исключительное недоверие к собственной жизни. На хрена, думаю, корячусь, сопротивляюсь? Все равно в результате столбик с номерком. Или без столбика. Был Петро Омельченко и сплыл. Растворился в окружающем пространстве. Такое вот неприятное настроение накатило, хуже не бывает. До соплей расслабился, живым себя хоронить начал. Похоронил бы запросто, если не Карай. Я хоть и помирать собрался, но краем глаза еще соображаю, по следам продвигаюсь. Маленько погодя на уступ спускаюсь, вроде карниза скалу громадную огибает. За скалой – не знаю, как и объяснить тебе – с одной стороны, вроде красота, глаз не оторвать, с другой – волосы от страха шевелятся. Меня вообще-то трудновато с панталыку сбить, а тут… Не знаю, как тебе описать. Вроде как разлом, уступами куда-то проваливается. Камни по уступам ни на что не похожие. Если бы сам не видал, не поверил бы, что такие выкрутасы природа выделывать может. Что человек сюда никогда не приближался – это без вариантов. С закрытыми глазами видать. Не видать, конечно, просто нутром чувствуешь. Четко чувствуешь, что рвать отсюда надо, пока не поздно. Еще немного, и такое будет… Что будет, без понятия, но будет. Полная уверенность, что будет. Хотя, казалось бы, чего пугаться – сплошные каменюки вокруг. Тут еще свет закатный фокусы строить начал. Каменюки, скалы, вообще все вокруг не поймешь какого цвета. Переливается все, в глазах муть. Следов Караевых не видать, тишина, аж уши закладывает. Мертвая. Ни ветерка. Даже себя не слышу. Как оглох. Проняло тогда меня, не буду врать, до самого. Даже больше. Откуда мне было знать, что в человеке такая бесконечность? Ни конца, ни начала. Как у каменюк вокруг. Понимаешь, нет? Заорал я тогда так, что самому неприятно стало. Карая зову на помощь. Потому что затеряться в этих развалинах хрен знает чего запросто. Прощай, семья, прощай, родные, прощай родимые края, и никто не узнает, где могилка моя. Это я сейчас шуткую, хотя вспоминать страшно. Честно тебе, Алексей, скажу, ни за какие коврижки, самородки и слитки я в том месте больше оказаться не желаю. Надежда у меня потом целый клок седых волос обнаружила. Если бы Карай тогда не отозвался, с глузду бы съехал окончательно и бесповоротно.
То ли он мой вопёж почуял, то ли атмосфера вокруг такая пронзительная – слышу, воет. Далеко, еле слыхать. Но слыхать в точном направлении. Рванул я в том направлении, как на крыльях. Про все свои болячки и ушибы позабывал. И чем дальше я от того места удалялся, тем больше сил прибавлялось. На душе соответственно тоже легчает. Карай нет-нет голос подает, ориентирует. Но навстречу почему-то не спешит. Я думал, он место для ночевки сыскал, как было заказано. Оказалось, он меня на Арсения вывел. Который лежит там почти в безжизненном состоянии. В расщелину его осыпью забило. Покалечило – места живого не сыскать. Без движения лежит, одни глаза живые. Не Карай – рядом бы прошел, не увидал. А вот как его, скажи на милость, на Арсения вывело, снова задачка. Которую мне никогда уже не решить.
Поначалу суетнулся я тогда крепко. Сам подумай – находимся неизвестно где, Арсений переломанный весь, жратвы никакой. В каком направлении продвигаться – непонятно. Сам после всех этих передряг в разобранном состоянии. В общем, хоть караул кричи, если не знать, что бесполезняк полный. Хоть закричись. Выкопал я его, конечно, из его могилки, укрыл, как мог, сижу рядом, от безвыходности балдею. Никакого решения отыскать не получается. Если бы Арсений на короткое время в себя не пришел, неизвестно, чем дело вообще закончилось.
– Они, – говорит, – неподалеку. Держись вверх по ручью, а как увал перевалишь, их уже видать будет.
