-- Не могу сообразить, что тебе сказать: всё как в тумане, не верится. Ты там часто бывал? Что там сейчас?
-- Камни, -- сказал Арсений, вкладывая в это слово все те ощущения, которые оставил в нём Кольский полуостров.
-- Да, -- согласился Григорь Михалыч, -- меня тогда это сильно поразило... Окопа там не выроешь. Мох болотный, а под ним -- скала. Вместо окопов -- стены из каменных глыб. Складывали, из чего было -- валуны да куски, отвалившиеся от скал. Любого размера. Где -- с кулак, а где -- метр на два обломки. И всё руками...Я туда в сорок четвёртом попал: в августе нашу часть перекинули. Думаю, к наступлению готовились. Я уже старшим лейтенантом был, ротой командовал. Три ранения, пять боевых наград: три медали и два ордена. Нельзя сказать, что желторотый. Но страшновато мне стало, когда увидел, какие укрепления штурмовать придётся. Предчувствие -- кто воевал, тот знает, что это такое.
-- Я, когда это нашёл, -- Арсений указал на письмо, -- меня как будто подтолкнуло что-то. Сила какая-то к этому кустику подвела. Я сразу не понял, что это. Положил в карман и забыл. А она, -- Арсений снова указал на гильзу, -- словно сама о себе напомнила. И там, возле Титовки, я думаю: как она могла наружу попасть из-под камней?
-- Да-а, -- потянул Григорь Михалыч. -- Это сейчас в чудеса не очень-то верят. А они есть. Первое чудо, что выжил тогда, а второе -- вот оно. Утром сказал бы кто -- не поверил бы.
И он снова взял в руки письмо.
-- Позабыл я о нём, а теперь всё вспомнил, как будто вчера происходило. Не зря всё это, не случайно. Как считаешь, Арсений?
-- Не зря, -- согласился Арсений.
Григорь Михалыч без всякой связи с предыдущей мыслью продолжил:
-- Вечером меня в штаб вызывают. И там комполка приказ отдаёт: утром атаковать противника силами роты. Без огневой поддержки. Разведка боем, одним словом. Я уже деталей и не помню, но комполка у нас мужик суровый был, взглядом испепелял. А тут -- присели мы за столом, как друзья. Вот тогда у меня предчувствие и появилось: обречённые мы. Я его гоню, а оно не уходит. Вернулся я к своим, а никто не спит: все ждут, что скажу. У всех -- предчувствие. Мы тогда высотку одну занимали. А напротив, через речку, на второй -- немцы. "Курдюк", по-моему, высотка та называлась. Если не путаю. Немец на этой сопке сильно укрепился: ожидал нашего наступления. Вот моей роте, выходит, и была поставлена задача: раскрыть огневую систему противника.
Утром туман сильный был. Мы без единого выстрела к речке подошли: так и задумано было. Фашист не должен был ничего понять: наступление это такое хитрое или что-то другое. Переправились поодиночке: кто вплавь на подручных средствах, а кто -- вброд. Там такие гребни, перекаты были. Вымокли до нитки. И почти уже все на берег пробрались, как вдруг взрыв: кто-то на мину напоролся. Ну, фашист нас к камням и прижал -- головы не поднять. Окопаться невозможно, туман спадёт, и мы -- как на ладони. Но повезло мне: нашёл щёлочку, еле втиснулся. Мох начал пластами снимать, что-то вроде бруствера выкладывать: от пули не спасёт, но всё же -- маскировка. И тут Петя Акульшин ко мне свалился. Вот мы вдвоём там и притихли. Я сразу начал огневые точки засекать и на бумаге -- вот на этой -- рисовать. Потом туман рассеялся, и нам -- тем, кто уцелел, -- одно оставалось: ночи ждать. Вначале вроде и не холодно было: то ли с горячки боя, то ли и в самом деле солнышко сквозь тучи проглянуло. А через пару часов ветерок такой нехороший задул. Задул, задул, да и с морозцем. Снежок пошёл -- не обильный, а так, немного, только землю покрыл. Вообще беда, как плохо нам стало: на снегу любое движение заметно. Я и голову поднимать перестал. Слышу только, как их снайпера работают, да выстрелы считаю: как выстрел, так в роте -- потеря. А морозец крепчает. В общем и целом, ясно мне стало: до ночи не дожить. Вот я к рисунку записочку и добавил. Хотел и Петин адрес написать, да он не согласился. Нечего, говорит, раньше срока Лазаря петь. Упрямый был Петя, но друг -- надёжный. Ну, а я бумажку свернул, спички из гильзы высыпал -- ни к чему мне уже спички были, -- бумажку -- в гильзу, резинкой заткнул и потихонечку камешком для надёжности сплющил. Потом в карман положил. И вроде как засыпать стал. Сны всякие начал видеть. Не помню уже, какие. Проснулся в санчасти. Петя, дружище, дождался таки ночи. И меня не бросил -- вынес. Из-под Курска Петя был родом. Невысокий такой, худой, но сильный. От злости, что ли, сила в нём была. Не генералы и не техника войну выиграли, а такие, как Петя. Сам погибай, а товарища выручай. Ещё Суворов понял, почему русский человек непобедим и чем он силён: взаимовыручкой. Потом мы с Петей переписывались, не часто. Он к себе домой вернулся, каменщиком работал. А в восемьдесят... забыл, в каком году -- умер. Вот такие, брат, дела. А гильзочка вот эта у меня тогда из кармана где-то и выпала.
Григорь Михалыч немного помолчал, собираясь с мыслями, а потом сказал:
