-- Вот такая история... Было нас в роте двести, а вернулось только двое. А теперь и вовсе один я остался. Странно как-то жизнь устроена: на фронте друг друга собою прикрывали, а после войны так и не нашли время встретиться. То он ко мне собирался, то я к нему. Но дальше разговоров не пошло.
На веранде послышался шум, и в кухню вошёл Васька. В руках он держал две большие хозяйственные сумки, из которых виднелись банки, бутылки и несколько булок хлеба.
-- Тонька в магазине осталась, -- сказал Васька, ни к кому конкретно не обращаясь. -- Зинку ждёт. Зинка на базу за селёдкой поехала.
-- Понятно, -- сказал Григорь Михалыч. -- Зинка, небось, уже по всей деревне разнесла. А завтра и в городе знать будут.
Васька только плечами пожал.
-- Слова из него не вытянешь, -- сказал Григорь Михалыч Арсению. -- Оглобля -- что ещё скажешь? И в кого ты уродился? Дед -- отец мой -- шустрым был, быстрым. Я -- тоже не промах. А этот -- телёнок телёнком.
Но последние слова были сказаны без упрёка, скорее игриво. Они оба -- отец и сын -- играли друг с другом, как дети. Видно было, что между ними царило полное взаимопонимание, взаимоуважение и любовь. Арсений даже позавидовал: "Мне бы так на старости жить, полным домом. И чтоб с любовью, простой, по-детски наивной, и потому неподдельной, искренней".
-- Погиб отец в сорок четвёртом, -- сказал Григорь Михалыч. -- А могилу только недавно разыскали -- в девяносто первом. Мы вот с Оглоблей ездили. Помнишь, Вась, как к деду на могилу ездили?
-- Ну... -- отозвался Василий из кухни.
-- Баранки гну, -- передразнил Григорь Михалыч и продолжал: -- В Псковской области похоронен, в братской могиле, у города Струги Красные.
-- Бывал я там, -- сказал Арсений.
-- Да по тебе видно, что калач ты тёртый. Это подумать только: из самого Бреста приехал! Не просто так, по пути, а специально... Спасибо тебе, по-человечески это. А ты чего молчишь? -- повысив голос, сказал Григорь Михалыч в сторону кухни.
Василий просунул голову между шторами в дверном проёме и ответил:
-- Пойду к Степанычу. Сколько брать-то?
-- Да бери поболее: тебе одному полведра надо, -- Григорь Михалыч подмигнул Арсению.
-- Груздочки солёные я принёс, -- снова сказал Василий. -- Чего ещё?
-- Да всё, что есть, то на стол и мечи, -- и, обращаясь к Арсению, добавил: -- Стесняется.
А когда Василий ушел, опять начал рассказывать.
-- Отец у меня был сильный человек. Одной в жизни цели добивался: детей в люди вывести. Нас у него трое было. Я -- старший. А в его понимании -- да и в моём тоже -- чтобы в люди вывести, в первую очередь надо выучить. Вот он и работал и днём, и ночью. А меня в медицинский техникум определил, в Череповце. Не скажу, что я таким уже дураком был, или, напротив, таким умным себя ставил. Что я в шестнадцать лет понимал? Рос за отцовской спиной, горя не знаючи. Книжки читал, сам стишки писал: у меня специальная тетрадка для этого имелась. Вот и дописался. Донес на меня мой сосед по комнате в общежитии, Зенов Николай Спиридонович -- на всю жизнь имя его запомнил, -- с которым мы вместе жили два года, ели из одной миски, ходили в кино, к девчатам, мечтали. Я считал его своим другом. Только он один знал о моей тетрадке. Меня прямо к прокурору и доставили. Как убийцу какого. А прокурор посмотрел на мои сопли зелёные и говорит: "Твои стишки?" И тетрадку показывает: изъяли тетрадку-то. А я в ней про колхоз написал.
Григорь Михалыч некоторое время подумал, очевидно, вспоминая, и процитировал:
-- "Все так же стонет крестьянина спинушка, хотя не свистит над спиною дубинушка. Работой замучен народ. Рабство в России, царем отмененное, сталинской партией снова введенное, только под ширмой иной -- колхозно-зажиточный строй. Работай с утра и до позднего вечера, домой приплетешься -- есть тебе нечего. Оплата в колхозе в трудкнижку за палочку. Вместо хлебушка в ведомость галочку. Выращивай хлеб и скотину корми, а осенью все государству свези...", -- а потом пояснил: -- Может, что и не правильно вспомнил, но суть такая.
И продолжал:
