-- Как я ни противился, а признание своё подписал. Привели меня на допрос к новому следователю, Королёву, а он таким добрым оказался. Посочувствовал мне, что все мои однолетки на свободе, гуляют себе, погодка хорошая. А меня, мол, ни за что держат. Но, говорит, это потому, что Платонов ошибку свою не признаёт. И предложил мне, чтобы я подписал, будто купил наган за пять рублей, а продал за десять. Тебя, говорит, тут же и выпустят. Эх, обещания -- ловушка для простаков! А время, что отсидел, зачтут, как наказание. И все будут довольны. Мне так на свободу хотелось, что я, дурак, поверил и подписал, не глядя. А потом, как и у всех: десять лет по пятьдесят восьмой. Сокольский лагерь, лесоповал, норма -- десять кубов в день. Спасло меня то, что в техникуме два года отучился. Почти что врач. Поставили дезинфектором: клопов и вшей травить. Так, ценой жизней безвинных насекомых я спас свою, -- улыбнулся Григорь Михалыч. -- В марте сорок первого погрузили нас в вагоны и вывезли под границу с Финляндией, в чистое поле, в снег: ни землянок, ни бараков. Всю ночь у костров. Потом обжились. Лагерь Ондолагом назывался. Там и начало войны застал. Сказали, что всех политических -- в распыл. А нам уже всё равно было: не люди -- скелеты. Мёрли десятками, сотнями. Не хочется даже вспоминать. Ничего человеческого, считай, не осталось. Однажды ночью подняли, построили, и повели -- без пайка -- не иначе, на расстрел. Сутки вели лесом до Беломорканала, а там -- в баржи погрузили. Тут самолёты немецкие налетели, бомбить стали. Одну баржу потопили, а нашу на буксире до Архангельска дотянули, за трое суток. Еды не давали. Нас, считай, половину вымерло. Хотели тех, кто выжил, на Новую Землю отправить. Уж лучше бы расстреляли...
Потом Григорь Михалыч прервался: выпил таблетку.
-- Грузили на два корабля "Диксон" и "Красин". "Диксон" подорвался на мине, а наш -- вернули... Потом -- Севдвинлаг. Голод, холод, смерть. Смерть, смерть и смерть... На одной из утренних поверок начальник колонны объявил, что добровольцы на фронт могут подать заявление. И я сразу же его написал: жить хотел. На фронте, думал, шанс ещё есть. А в лагере -- не было никакого. Но отправили меня на фронт только в октябре сорок третьего. Как дожил -- не знаю. Штрафников использовали на самых трудных участках. В первом же бою меня ранили в плечо. Наш штрафбат задачу выполнил -- высотку атаковали, -- но от сорока человек в моём взводе осталось пятнадцать. Комвзвода тоже погиб, и я -- так само получилось -- его заменил в бою. Вот меня и утвердили на этой должности. А через два месяца я был уже командиром роты в звании лейтенанта. В бою около Черной речки осколком снаряда мне выбило четыре нижних зуба, наполовину разорвало язык и переломило нижнюю челюсть, -- Григорь Михалыч показал чуть заметные рубцы на подбородке, -- но, в общем, повезло и на этот раз. Потом -- резерв, старшего лейтенанта дали. А потом -- Карельский фронт, Заполярье, "Курдюк"...
-- А как же так вышло, что льгот у вас нет? -- спросил Арсений, стараясь покорректнее выразить свою мысль.
Но Григорь Михалыч ответить не успел: с шумом и гамом в дом вбежали трое пацанов -- по виду погодки, -- побросали школьные сумки в угол и оторопело уставились на Арсения.
-- Что, пескари, испугались? -- спросил их Григорь Михалыч и, обращаясь к Арсению, пояснил: -- Внуки, Васькины сыновья.
Наследники стояли, разинув рты. Старшему было лет четырнадцать-пятнадцать.
-- Сейчас мамка придёт, покормит вас. А пока вам задание: приберите всё во дворе, чтобы дядя Арсений машину мог загнать. Шурка -- за старшего. И чтоб порядок был.
Пацаны молча вышли во двор, и Арсений слышал через окно, как они там что-то перетаскивали и складывали, подчиняясь властным, совсем как у деда, указаниям старшего Шурки.
-- Сорвиголовы, -- сказал Григорь Михалыч и задумчиво добавил: -- Такая штука -- жизнь: столько много в ней всего вмещается. А пролетает, как один день. Загадочно всё это. В пятидесятых заочно закончил педучилище. Врачом быть не захотел: врачей чаще всего сажали, как вредителей. Попробуй, докажи, что парторг от перепоя умер, а не от твоего лекарства, -- он усмехнулся. -- Я всего этого даже Ваське не рассказывал: незачем горечи в жизнь добавлять. Она и без того -- не мёд.
Арсений хотел было снова спросить, почему Григорь Михалыч не считается участником войны, но тут во дворе послышался громкий женский голос, и в дом вошли Васька-Оглобля и улыбающаяся, приятная женщина.
"Антонина", -- догадался Арсений.
3.5.
-- Здравствуйте, -- сказала Антонина, протянула Арсению руку и представилась.
Арсений встал, пожал Антонине руку и тоже назвал себя.
-- Сегодня только и разговоров, что вы приехали, -- голос у неё был приятный, и речь текла плавно, без акцента.
"Наверное, не местная", -- подумал Арсений.
