-- Я охотником был заядлым. Ижевочка у меня, горизонталка, "двенадцатка" была -- чудо. Бой хороший, прикладистая. Всё как будто специально по мне сделано. А вот однажды -- уже после того, как я Оленьку стал учить -- выгоняют собаки на меня зайца. А он уже подранен: уши -- решето, висят, порванные. Кровавая пена на губах. Затравленный, кругами по полю бежит из последних сил, света белого не видит. Прямо на меня бежит. Я патроны в стволы сую -- не лезут. Но кое-как зарядил, и давай целиться. На морду ему глянул -- и оторопел. Лицо у него -- моё. Я стрелять -- не по зайцу, перед собаками -- чтобы отбить его, чтобы ушёл. Но не увернулся он. Порвали его собаки. А я свою двухстволочку любимую там же, в канаве возле поля, и разбросал: стволы в одну сторону, приклад -- в другую. И видеть всё по-другому стал. Такое стал видеть, на что раньше внимания не обращал совсем.
И Григорь Михалыч повторил:
-- Что-то обязательно случится, попомнишь мои слова. Конечно, тяжело нам к вере идти -- воспитывали нас по-другому. Или скорее дрессировали, как зверей неразумных. Но только истина всегда восторжествует, рано или поздно заявит о себе, верим мы в неё или нет.
И Арсений словно увидел вдалеке, над верхушками деревьев, там, где сплелись в меняющемся узоре освещённые солнцем облака, словно увидел лицо Оленьки, своей дочери. Радужный ореол сверкнул вокруг её головы, и видение рассыпалось на великое множество полевых цветов.
3.11.
Дома у Григорь Михалыча уже были все: даже дети из школы отпросились. Кастрюли стояли на плите, попыхивая паром. Но Григорь Михалыч сразу прошёл к себе в комнату и, не раздеваясь, прилёг не постель. Видимо, устал очень. От обеда отказался, а Ваське велел Арсения покормить и в машину всё загрузить. А что загрузить -- Васька и сам знает. Уезжает, мол, сегодня Арсений.
Антонина налила Арсению щей, поставила миску с кашей, котлетами и побежала Ваське помогать. Шурка с братьями тоже суетились, галдели во дворе, больше мешая родителям, чем помогая.
Арсений пообедал и подошёл попрощаться к Григорь Михалычу. Тот лежал на постели, тяжело дыша, как и вчера, чуть приоткрыв глаза.
-- Вовремя мы с тобой повстречались, -- сказал он Арсению. -- Эх, хороша жизнь. Хороша, что ни говори. Вот так жил бы и жил бы... Деревья садил бы, внуков растил бы... Когда всё пролетело? Не заметил. Двухтысячный год... Две тысячи лет -- сколь всего за это время перемололось! Да всему свой час...
Арсений взял его за руку: она была холодна.
-- Я много пожил и кое-чему научился. Я научился отличать хорошее от плохого. То, что я тебе сейчас скажу, очень важно. Возможно, ты это не сразу и поймёшь, не сегодня. Но потом поймёшь обязательно.
Григорь Михалыч помолчал, давая понять всю важность того, что он собирался сказать.
-- НАША ВСТРЕЧА -- ЭТО САМОЕ ЛУЧШЕЕ, ЧТО БЫЛО В МОЕЙ ЖИЗНИ.
Арсений склонился над постелью и поцеловал его в колючую, небритую щеку.
-- А теперь иди. Васька тебя проводит, -- совсем тихо сказал Григорь Михалыч. И попытался приподняться на постели, но, видимо, сил у него на это уже не хватило. Тогда он перекрестил Арсения и ещё сказал:
-- Благослови тебя Бог, сынок.
Васька-Оглобля шёл рядом с Арсением до самой машины, точно как тот немец, не отставая ни на шаг. Арсений протянул ему на прощание руку.
-- Ну, значит, приезжайте, -- скомкано произнёс Оглобля, впервые за два дня обращаясь непосредственно к Арсению, обращаясь на "вы", и неуклюже обнял его своими громадными ручищами.
А когда машина тронулась, рванулся за ней вслед, словно тоже хотел ещё сказать что-то очень важное. Но, сделав пару шагов, остановился, махнул рукой, ссутулился, и пошёл к дому, неуклюже загребая землю ногами.
Белоснежные лебеди плавали на синих створках ворот, грациозно выгнув шеи, и издали выглядели совсем как настоящие Лебеди-неразлучники, не способные ни предать, ни забыть...
3.12.
К своему дому Арсений подъехал вечером, уже затемно. Поставил "Волгу" под окнами, забрал из багажника скоропортящиеся продукты и отнёс их в квартиру. Но не успел он распаковать, разложить всё по полкам холодильника, как в прихожую вошёл сосед-футболист.
-- Я видел в окно, как ты подъехал, -- пояснил он. -- А тебе телеграмма, я расписался.
И он протянул Арсению бланк.
Телеграмма была от Васьки-Оглобли: "Отец умер". И всё.
-- Надо бы по "сотке" за помин души, -- сказал сосед-футболист.
-- Да, -- согласился Арсений.
-- Только давай у тебя, -- сказал сосед. -- А то моя на кухне уборку затеяла, -- и спросил: -- Хороший, видать, человек был?
-- Да, -- сказал Арсений. -- И добавил: -- Теперь их ровно двести.
-- Можно и по двести, -- согласился футболист. -- Раз человек был хороший.
"НАША С ТОБОЙ ВСТРЕЧА -- ЭТО САМОЕ ЛУЧШЕЕ, ЧТО БЫЛО В МОЕЙ ЖИЗНИ".
3.13.
