На следующий по приезду день Арсений перетаскал из машины в подвал все припасы, которые ему загрузили Антонина и Васька. Места на полках не хватило, и пришлось ставить банки в ряд на полу. Работая, Арсений то и дело вспоминал недавние события, и в сердце что-то покалывало. Мало таких людей на земле, ох, как мало. Почему? Почему встречаешь их слишком поздно. И сразу теряешь. Это неправильно, так не должно быть. Но так есть, и с этим приходится жить. Какая-то тоскливая мелодия звучала, стонала в глубине души, не умолкая. И надо было хоть что-то делать, чтобы этот стон не заглушил все остальные звуки в мире.
Наведя порядок в подвале, Арсений съездил в магазин и купил рулон линолеума нужного размера. Рисунок на линолеуме имитировал паркет и был светло-коричневого цвета. "Ну, этот им наверняка понравится", -- думал Арсений.
Старый линолеум он аккуратно снял, свернул, перевязал верёвочкой и вынес во двор: хотел выбросить в ящик для мусора. Но вездесущая бабка-пенсионерка из соседнего подъезда не дала сделать это. Ворча себе под нос что-то про "дурных богатеев", она забрала линолеум и потащила по земле к своему подъезду. Арсений, сжалившись, помог ей отнести "богатство" в квартиру и вернулся к себе. Дома он копошился в прихожей до самого вечера: подгоняя куски по рисунку, прибивал линолеум плинтусами. Работа незаметно увлекла его, он соскучился по работе, и время как-то быстро пролетело. Закончив, он осмотрел прихожую и остался доволен. Она и в самом деле стала другой: светлой и радостной. Как он раньше не придавал значения цветам? Ведь они -- теперь он в этом убедился -- так много значат. Правильно сказала Оленька: от них зависит настроение, они умеют дарить и радость, и печаль.
Потом Арсений поужинал и сел у телевизора. Сел просто так, чтобы отдохнуть и развеять мысли, которые то и дело возвращались к образу Григорь Михалыча.
Транслировалась какая-то юмористическая передача. И какой-то молодой, умного вида человек корчил глупые рожи. Зрители в зале покатывались от смеха, но -- странное дело -- Арсению стало за них неудобно: они унижали сами себя, стараясь быть глупее, чем есть. И он переключил телевизор на другую программу. И снова ничего не понял. Красиво одетые люди стенали с экрана, воздевая руки к небу, неестественно выпучив глаза, кривляясь лицом и дёргаясь всем телом. Диктор монотонно читал текст, совсем не соответствующий происходящим событиям. Фарс, безумный, бессмысленный, дикий фарс, который пытались выдать за настоящую жизнь. Высосанные из пальца проблемы, наигранные страсти, мёртвые маски вместо лиц. Какое отношение всё это имело к Арсению? Или к Григорь Михалычу, или к Ваське-Оглобле, или к тем детям с заправки в Сегеже?
Арсению стало почему-то стыдно: не за себя -- за тех, кто имитировал реальную жизнь, тенью проползая по экрану телевизора.
"Там никого нет, там только тени. Там только полумрак: тени не выносят яркого света. Там всё окутано мерзкой, липкой паутиной".
Нет, это невозможно было вынести, это невозможно было больше терпеть.
Арсения просто всколыхнуло, захлестнуло волной гнева, досады, разочарования. Он выбежал на кухню, взял там нож и, вернувшись, обрезал питающий провод телевизора.
Этот поступок в данном случае казался ему единственно правильным.
3.14.
Арсений никогда раньше не задумывался над тем, что значат в его жизни вещи. Простые вещи: кресло, полка с книгами, шкаф. Раньше он их вроде и не замечал. А теперь они вдруг обрели совершенно новый смысл: кресло, в котором вечерами сидела и вязала свои бесконечные кружева жена, полка с детскими книгами дочери и шкаф, в котором каждая мелочь напоминала о прошлой жизни.
Вещи -- символы, вещи -- связи с той жизнью. Той, другой, которая уже закончилась, отделилась, отдалилась...
Пёстрые, разноцветные обложки книжек покрылись слоем серой пыли. И Арсений видел частицы этой пыли, серой, безразличной, холодной. Он просто чувствовал, как задыхаются под её слоем яркие цвета красок на трогательных детских рисунках. Поэтому он снял книжки на кресло, брал их одну за другой, сдувал с них пыль и складывал на протёртую полку.
Тили-бом, тили-бом!
Загорелся Кошкин дом!
Два года после свадьбы они жили на квартире: снимали небольшой домик на окраине, у самой реки. Весенним паводком заливало погреб во дворе, и картошку переносили в кладовку. В тепле клубни прорастали и становились мягкими.
Оля заболела скарлатиной: заразилась от соседского мальчика.
Заканчивался уголь и дрова. И Арсений ходил по вечерам за обрезками на пилораму.
Он тогда часто дежурил по ночам -- крутил баранку на "скорой", -- а жена и дочь одни спали дома. Рано утром он возвращался с работы и, полулёжа, дремал на диване. Аня, ещё немного сонная, готовила завтрак и что-то тихо говорила. Но он не слушал её, а думал о том, что летом им здесь, в этом домике на берегу тихой речушки, будет очень уютно. И что надо обязательно завести маленькую собачку для дочери.
Ему было хорошо оттого, что они -- рядом.
Счастье -- это просто быть рядом с теми, кого любишь.
