-- Я ей цветов привёз. Сейчас отдам, и мы с тобой и про весточку мою потолкуем, и чайку нагреем. А вот Арсений пусть пока с Оленькой поговорит.
-- Пусть поговорит, -- согласился Андрей. -- Раз ты так считаешь.
-- Считаю, -- сказал Григорь Михалыч, и они вошли в дом.
Вошли, и Арсений замер, поражённый открывшейся его взору красотой. Хоть и говорил Григорь Михалыч, что ученица его красиво вышивает, но словами невозможно было передать, что увидел Арсений. Это было именно то, что называют "вдохнуть душу". Цветы на развешенных по всему дому гобеленах, на полотенцах, на салфетках были живыми. Их было много, они были везде, их лепестки шевелились под лёгким дуновением ветра, они смотрели на Арсения, и некоторое время он оставался неподвижным.
Из смежной комнаты, услышав голос Григорь Михалыча, на инвалидной коляске выехала Оленька. Её тоненькое личико светилось радостью, но, увидев незнакомого человека, она немного застеснялась.
Григорь Михалыч отдал ей букетик колокольчиков и сказал, указывая на Арсения:
-- Это мой хороший друг. Он приехал ко мне издалека, привёз мне очень дорогую вещь.
-- Я так и знала, дедушка, что ты придешь, -- сказала девочка. -- Я тебя очень сильно ждала.
Голос у неё был тихий, слова немного растягивались и звучали необычно, таинственно, словно в них содержался скрытый, глубокий смысл.
-- Я знаю, -- Григорь Михалыч погладил её по русой головке. -- Только не мог я сам придти: ноги мои совсем уже не ходят. Вот спасибо дяде Арсению: привёз.
-- Спасибо вам, -- сказала девочка и украдкой взглянула на Арсения.
-- Мы с твоим папой пойдем на кухню самовар ставить, а ты развлекай гостя, -- сказал Григорь Михалыч. -- Хорошо?
-- Хорошо, -- согласилась девочка, немного осмелев.
Но, когда Григорь Михалыч и Андрей вышли, в комнате воцарилось немного неловкое молчание.
-- Мы сорвали эти цветы в роще, которую посадил Григорь Михалыч, -- сказал Арсений, чтобы разрядить обстановку.
-- Я знаю, -- сказала Оленька. -- Он всегда приносит мне цветы. Я люблю полевые цветы. Но только их не надо ставить в воду. Их надо вкладывать в книгу, между страницами, и они не умирают. Вот, -- она подъехала на коляске к полке в комнате и сняла с неё книжку. -- Проходите сюда, садитесь на диван. Посмотрите, какие они красивые.
Арсений вошёл в комнату и сел на старенький, со светлыми, лакированными подлокотниками, диван.
-- Мою дочку тоже зовут Оля, -- сказал он.
-- Я знаю, -- как ни в чём не бывало, ответила девочка.
И Арсению показалось, будто мягкая, нежная, благодатная волна захлестнула всё его существо. Благодатью заполнилось всё вокруг, и словно стены комнаты исчезли, растворились в воздухе, открывая чудесный, усеянный цветами зелёный простор.
Раскрыв книгу, между страницами которой лежали разные цветы, девочка как будто совсем забыла о госте. Она что-то шептала, но Арсений не мог расслышать её слов.
-- Я разговариваю с ними, -- спохватившись, наконец, сказала Оленька Арсению.
И сказала это так, как сообщают большую тайну. И эта тайна стала тем мостиком, который объединил их.
-- Да-да, -- заговорила девочка увлечённо. Они много знают, они рассказывают мне свои истории. Цветы могут всё: они могут помочь, а могут и навредить. С ними надо дружить, надо уметь их слышать. Хотите, я научу вас слушать цветы?
-- Да, -- согласился Арсений.
И девочка сказала:
-- Я тоже когда-то была цветком. Все люди были цветками, но они не помнят об этом. Потом, когда человек умирает, он опять становится цветком. И это совсем не страшно: быть цветком или птичкой, или бабочкой, или травинкой, или песчинкой. Это так интересно!
-- Да, -- робко согласился Арсений. -- Я хотел бы быть ласточкой или кузнечиком.
-- Всё в мире сделано из света, -- сказала девочка. -- И цветы, и люди, и всё-всё. Об этом написано в учебнике: белый свет разлагается на семь основных цветов.
-- Каждый охотник желает знать, где сидят фазаны, -- сказал Арсений.
-- Правильно, -- девочка от радости, что её понимают, захлопала в ладоши. -- Всё в мире сделано из цветов. Поэтому я могу вышить любой предмет и любое чувство; я могу вышить радость или печаль. Надо только понимать цвета: они бывают хорошие и плохие, добрые и злые.
-- Мне нравится, как ты вышиваешь. Но я не знаю, какие цвета добрые, а какие -- злые.
-- Конечно, -- согласилась Оленька. -- Вы их не понимаете. Разве можно, чтобы пол был синим?
-- Я не знаю, -- сказал Арсений.
-- Зачем же вы тогда сделали пол синим?
Пол в его прихожей действительно был синим: Арсений положил там кусок синего линолеума, который неизвестно откуда оказался в кладовке отцовского дома. Дом продали, а линолеум -- ну, не выбрасывать же хорошую вещь.
-- Я просто не думал, -- сказал Арсений. -- Я не придавал этому значения.
-- Значение надо придавать всему: всё имеет своё значение. Пол должен быть коричневым. В крайнем случае -- зелёным. Но не синим: свет обиделся на тебя.
Оленька вдруг заговорила с Арсением таким тоном, каким она разговаривала с Григорь Михалычем -- как с близким человеком: доверчиво, на "ты".
-- Я переделаю, -- заверил Арсений.
