Когда отец умер, Арсений продал родной дом: решил купить грузовик. Вот с этого, пожалуй, и началось. Да, появились деньги, и не надо было считать копейки от получки до аванса. Аня уволилась с фабрики: зачем работать за гроши, когда можно "грести капусту лопатой"? Но исчезло что-то, что поважнее денег. Как будто вместе с домом был продан, отвергнут и тот краеугольный камень, который переходил испокон веков от отцов к детям, от детей -- к внукам. И нечего теперь после себя оставить. Прервана связь времён. Нет основы -- нет ничего. Так, пустота да лживые ценности, блестящие побрякушки, никчемная суета, невесомость, мрак...
Свет лампад погас,
Воздух вывелся.
Али жить у вас разучилися?
Арсений перебирал разноцветные книжки на полке и сдувал с них пыль. В этой второй жизни он делал всё машинально, отстранённо и медленно, как будто заканчивался завод в механической детской игрушке.
Одна из книжек была без обложки, и он вспомнил, что когда-то купил её для себя, чтобы скоротать время в дороге. Но так и не прочитал почему-то. А обложку из картона, видимо, порезал на прокладки: ничего другого под рукой, наверное, не нашлось. Книжка была тоненькой, малого формата, и листочки её из низкосортной бумаги уже сильно пожелтели от времени.
Арсений просто так, ни о чём не думая, начал читать первую страницу. Сначала ничего из прочитанного он не понимал. Но потом незаметно увлёкся, погрузился в виртуальный, придуманный мир. И постепенно этот мир захватил его и стал не менее реальным, чем тот, который начинался за окном его квартиры.
Книжка, "без обложки и первых страниц", начиналась так:
4.1.
Это только поначалу звёзды кажутся неподвижными. Но если долго, очень долго смотреть на эти бело-голубые огоньки в тёмной, почти чёрной, бездонной дали ночного неба, они начинают кружиться. Сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее, словно разлетаясь от центра к краям огромного, искрящегося вихря. И когда это происходит, когда звёзды оживают, всё остальное исчезает. И время останавливается. А в наступившей тишине слышен только отдалённый, тонкий-тонкий, малиновый звон колокольчиков.
Дзинь-дзинь, дзинь-дзинь, -- словно маленькие молоточки стучат по маленьким наковальням.
И звон постепенно нарастает, становится всё более громким, как звон настоящего, большого молота, бьющего со всего маху по раскалённым в горниле железным заклёпкам, намертво соединяющим тяжелые цепи на измождённых запястьях беглых рабов.
Беглый раб может работать только в цепях. Чтобы не оставалось у него сил для нового побега, чтобы остаток его короткой жизни был как можно более мучителен, чтобы другим рабам неповадно было...
Страшный, полусумасшедший кузнец всегда хохотал, заковывая пленников в железо. Потом он вытаскивал из огня пышущее белым жаром клеймо и быстро прикладывал его к плечу трепещущего раба. И тогда хохот кузнеца сливался с криком боли, и тяжёлый запах жжёной плоти густой пеленой повисал в воздухе...
Все рабы должны носить клеймо своего хозяина. А беглые рабы должны быть заново клеймены столько раз, сколько побегов они совершили.
У Арсина было одно клеймо.
И он очень хорошо помнил, как его клеймили. Он помнил безумные, выпученные глаза кузнеца, его испорченные, отвратительные зубы, его приоткрытый в каком-то зверином оскале рот.
Кузнецу было по-настоящему смешно, и он показывал всем окружающим на небольшую лужицу, растекающуюся вокруг ног Арсина. Двум другим рабам, которые держали жертву за руки, тоже было смешно.
И только Арсин не смеялся: он плакал от боли и страха. Он плакал от стыда и бессилия.
Ему в тот день исполнилось шесть лет.
О, если бы была жива его мать! Она ни за что не позволила бы этим людям причинять Арсину боль.
Он помнил мать.
Он помнил её очень смутно, неподвижно лежащую с полузакрытыми глазами на убогих носилках. А потом два раба подняли эти носилки и вынесли прочь за ограду. И она только чуть заметно махнула Арсину рукой.
И с той поры никто больше не защищал его, закрывая своим телом от жгучих бичей надсмотрщиков и от таких же жгучих лучей послеполуденного солнца.
В полдень солнце было повсюду. Жаркое, оно беспощадно иссушало и без того худые тела рабов. Даже надсмотрщики после полудня становились вялыми и лениво волочили свои плети по пыльной земле. После полудня рабам прощалось то, за что утром они были бы неизбежно наказаны.
Арсин был сообразительным мальчиком и хорошо знал: после полудня надо только делать вид, что работаешь изо всех сил. И ещё он знал, что работа закончится не раньше, чем тени от холмов, расположенных вдоль края виноградника, покроют всю плантацию, и нельзя будет отличить ненавистные, колючие сорняки от побегов благородной лозы.
